Татьяна Осина – "Добровольно" исчезнувшая (страница 8)

Пальцы зависли над клавиатурой. Ей хотелось сделать по-быстрому: «признаков преступления не усматривается», «передать по подведомственности», «вынести отказ». Бумага это любила. Бумага всегда хотела, чтобы мир был простой.

Но она вспомнила голос медсестры: «реанимацию подключили».

И ещё — дурацкую, почти неуместную деталь, которую сказал дежурный: «юрист».

Юрист — значит, у него есть враги. Или клиенты. Или родственники, которые ждут его ошибки так же, как ждут завещание.

В дверь кабинета постучали.

— Ирина Сергеевна, — заглянул оперативник, усталый, с кофе в одноразовом стакане. — Тут вам распечатка по этому Громову. Объяснение жены. И рапорт участкового, который был на вызове.

Он положил листы на стол. Белова не взяла сразу. Сначала посмотрела на верхний лист: шапка, дата, время, «со слов…».

Внизу — строка, под которой стояла подпись: «Громова Марина Сергеевна».

Белова взяла объяснение и начала читать.

Про ужин. Про травяной чай. Про то, что один из гостей не пил. Про сообщение с неизвестного номера — «не надо было сегодня пить то, что тебе предложили».

Белова дочитала до конца, аккуратно положила листы и долго смотрела на папку, как будто папка могла первой сказать ей правду.

Потом она взяла телефон и набрала дежурного.

— Это Белова. По Громову… Мне нужен список гостей ужина у Кравцовых и адрес. Срочно.

— Ирина Сергеевна, — удивился голос. — Но у нас пока…

— У вас пока ничего, — спокойно сказала Белова. — А у меня уже начинается.

Она положила трубку и впервые за утро почувствовала не раздражение, не усталость — а чистый профессиональный интерес. Тот самый, от которого когда-то вела её эта работа, пока не начала выжигать.

Снаружи кто-то снова шептался в коридоре.

Белова подтянула к себе объяснение Марины ещё ближе — и прочитала одну строку второй раз.

«Он сказал: днём был у неё».

Белова подняла глаза и поймала себя на мысли: если юрист перед «психозом» успел сказать «у неё», значит, в этой истории есть женщина, которую он успел выделить даже сквозь разлом сознания.

Ирина Белова не любила мистику.

Она любила мотив.

И фамилии.

Глава 5. Не сходится картина

Сначала Кириллу показалось, что Олег «проваливается». В палате на минуту стало почти тихо: ремни держали, капельница капала, Оля шептала что-то успокаивающее, санитар Витя стоял у двери, как у поста.

Тишина длилась ровно столько, сколько организм собирал силы для следующего рывка.

Олег лежал с открытыми глазами и не моргал. Зрачки — большие, чёрные, как два пятна, которые не могут насытиться светом. Кирилл снова посветил фонариком — аккуратно, сбоку, чтобы не провоцировать.

Реакция была вялой. Почти отсутствующей.

— Он тебя сейчас укусит, — устало сказала Оля, не поднимая головы от тонометра.

— Мне не укусы интересны, — ответил Кирилл и сам удивился своей злости.

Он наклонился ближе и увидел то, что раньше замечал только у пациентов в реанимации: губы сухие, язык будто «шероховатый», речь рвётся и не склеивается слюной. Олег шевелил губами, как человек, который пытается заговорить сквозь песок.

— Пить… — выдохнул он. — Горит…

Кирилл посмотрел на его подмышки — не так, как смотрят медики в кино, а быстро, по-деловому: на ткани не было пятен пота. Кожа под рукой — сухая, горячая, почти шершаво-натянутая.

Слишком сухая для такой температуры и такой паники. И это было плохим знаком: когда человек перегревается, тело обычно пытается себя охладить. В Олеге будто выключили часть физиологии. (Сухая, горячая кожа, мидриаз, тахикардия и делирий — ключевые элементы картины антихолинергического токсидрома.)

Олег снова дёрнулся. Сначала плечами — будто хотел сбросить одеяло. Потом всем корпусом. Ремни натянулись, кровать скрипнула.

— Снимите! — заорал он. — Снимите с меня!

Он не говорил «ремни». Он говорил так, будто с него нужно было снять что-то другое — липкое, невидимое, живое.

Пальцы у него снова «собирали воздух» — это движение Кирилл уже видел в приёмном, и теперь оно повторялось с пугающей точностью: хватать, щипать, тянуть, как будто перед лицом висит паутина. (При антихолинергическом делирии часто описывают «пикинг»: хватательные движения, перебирание несуществующих предметов.)

— Оля, — сказал Кирилл. — Температуру ещё раз.

Оля сунула термометр, выждала, посмотрела.

— Сорок и… — она замолчала, как будто цифра была неприличной. — Сорок и один.

Кирилл почувствовал, как у него внутри что-то неприятно щёлкнуло: это уже не «нервы», не «перевозбуждение». Это уже шкала, которая с каждой минутой приближает к судорогам и остановке.

Он вышел в коридор и почти налетел на Соколова.

Андрей Павлович стоял у поста, подписывал бумаги, не поднимая головы. На фоне его спокойствия любой чужой страх выглядел истерикой.

— Андрей Павлович, — быстро сказал Кирилл. — У него сорок один, пульс растёт, кожа сухая, зрачки огромные и почти не реагируют. И — задержка. Он не мочился.

Соколов поставил подпись, убрал ручку в карман и только потом посмотрел на Кирилла — медленно, будто давал ему время осознать собственную дерзость.

— И что? — спросил он.

— Это… не похоже на чистую психиатрию, — Кирилл заставил себя говорить ровно. — Нужно минимум: ЭКГ, кровь, электролиты. Надо исключить интоксикацию. Нужен соматик. Реаниматолог.

Соколов чуть наклонил голову.

— Кирилл, — произнёс он мягко. Это была мягкость удава. — Вы сейчас будете читать мне лекцию?

— Я не читаю, — выдохнул Кирилл. — Я прошу проверить. Это опасно.

— Опасно — его возбуждение, — сказал Соколов. — Опасно — то, что он может травмировать себя и персонал. Мы его седацию корректируем. И перестаньте раздувать. Не первый буйный в моей жизни.

Кирилл сжал зубы.

— Это не «буйный». У него гипертермия и тахикардия, — сказал он. (Тахикардия, гипертермия, сухая горячая кожа и мидриаз входят в типичный набор признаков антихолинергического синдрома.)

Соколов наконец раздражённо выдохнул.

— Вы в психиатрическом стационаре, Кирилл. Мы занимаемся психикой. Соматические службы подключим по необходимости.

— Она уже есть! — сорвалось у Кирилла.

Соколов сделал шаг ближе — не угрожающе, но так, чтобы Кирилл почувствовал дистанцию власти.

— Ещё раз повысите голос при посту — выйдете с дежурства, — тихо сказал он. — Идите в палату. Выполняйте назначения.

Кирилл вернулся в палату с ощущением, что ему закрыли рот не приказом — рамкой: «тут так принято».

Олег уже не кричал. Он хрипел. Резко, коротко, как будто ему не хватало воздуха, хотя кислород вроде бы был.

Оля водила по его лбу влажной салфеткой.

— Он горячий, как печка, — шепнула она. — И всё равно сухой. Понимаешь?

Кирилл кивнул.

— Понимаю, — сказал он. И добавил тихо, чтобы услышала только она: — Вот именно это меня и пугает.