Татьяна Осина – "Добровольно" исчезнувшая (страница 7)

— Да. Это фиксируется в материале проверки.

Марина подписала.

Ручка дрогнула на последней букве фамилии — единственное, что выдало её настоящее состояние.

И в этот момент из-за двери в конце коридора донёсся крик — короткий, животный, как будто внутри человека ломалось что-то невидимое.

Марина подняла голову.

Сотрудник полиции быстро посмотрел туда же, потом на неё.

— Сейчас вам лучше сидеть, — сказал он тихо.

Марина не села. Она пошла по коридору, будто её тянули за нить — к двери, за которой был Олег, и за которой, она уже чувствовала, начиналась другая жизнь: жизнь без «формально».

У двери её остановили двое санитаров.

— Нельзя, — сказали они одновременно.

А изнутри, сквозь шум и команды, на секунду прорезалась почти ясная фраза — слабая, хриплая, как чья-то попытка назвать имя:

— …днём… у неё…

Марина застыла.

— У кого? — прошептала она в пустоту, но дверь уже захлопнулась плотнее, и коридор снова стал просто коридором.

Только теперь она знала: вечер у Кравцовых — это не «фон». Это ключ.

Глава 4. Дежурное уведомление

Ирина Белова ненавидела слово «дежурство» почти так же, как любила тишину, которой на дежурстве не бывало.

В кабинете следователя тишина вообще появлялась редко — только ночью, когда город сдувался до шороха шин и одиночных сирен. Но даже ночью телефон умел находить человека. Телефон всегда находил.

Белова сидела за столом, подперев щёку костяшками, и смотрела на монитор, как на чужую жизнь, которую ей всё равно придётся прожить. На экране висел очередной «материал проверки» — сухие строки, фамилии, даты, графа «объяснение». Бумага, которая всегда умела быть важнее живых.

На подоконнике стоял стакан с водой. Вода была тёплая — как всё, что ждёт слишком долго.

Она нажала «сохранить» и откинулась на спинку стула. Спина отозвалась тянущей болью — напоминанием о том, что ей сорок два, и что организм не обязан разделять её привычку держаться прямо.

Снаружи, в коридоре, кто-то спорил шёпотом, но напряжённо. Шёпот в таких местах всегда звучал громче крика.

Телефон на столе мигнул и зазвонил.

Белова взяла трубку, не меняя выражения лица.

— Белова. Дежурная.

— Ирина Сергеевна, доброго… — голос дежурного по отделу был таким, как будто слово «добрый» он произносил по привычке. — У нас тут сообщение: доставлен гражданин, буйный, в психиатрическую. Жена вызвала «скорую», полиция была, объяснение взяли. Фамилия — Громов Олег Сергеевич, тридцать восемь. Юрист.

Белова машинально отметила: «юрист» — это уже не просто «гражданин». Юристы редко оказываются в психиатрии случайно. Они, как правило, оказываются там по ошибке или по чьей-то необходимости.

— Что хотят? — спросила она.

— Ну… пока ничего. Фиксируем. На всякий случай. В объяснении жена говорит: угрозы по работе, конфликт. Там ещё адрес… Кравцовы.

Кравцовы.

Фамилия не была редкой, но прозвучала так, будто в комнате на секунду стало холоднее. Белова не поверила ощущению, как не верила интуиции без фактов. Интуиция — это роскошь молодых. У выгоревших остаются только привычки.

— Принято, — сказала она. — Материал зарегистрировали?

— Да. Передадим вам в производство на проверку, как обычно.

«Как обычно» — это значит: на вас снова падает кусок чужой беды, и вы должны сделать из него правильную бумагу. Бумага должна быть правильной быстрее, чем вы успеете понять, что вообще произошло.

— Сроки какие? — уточнила Белова.

— Как положено.

Белова усмехнулась про себя. «Как положено» — это три суток на решение, если считать по правилам, и вечность на правду, если она вообще там есть. По закону сообщение о преступлении обязаны принять и проверить, а решение принять в установленный срок.[upkodeksrf]

— Ладно. Жду материалы, — сказала Белова. — И пусть мне сразу скинут объяснение жены целиком. Не пересказ.

— Сделаем.

Она положила трубку и несколько секунд смотрела на телефон. На пластик. На свой отражённый силуэт в тёмном экране.

Юрист. Угрозы. Психиатрия. Кравцовы.

Дежурство.

Белова потёрла переносицу. В голове было пусто и шумно одновременно — как в подъезде, где кто-то оставил включённым телевизор.

Она встала, прошла к окну, приоткрыла форточку. Февральский воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Хорошо. Значит, она ещё чувствует.

На столе лежала стопка дел. Сверху — папка с чужой фамилией, которую она не запомнила. Ей давно казалось, что фамилии перемешались в одну кашу. Люди приходят и уходят, а остаётся только схема: кто-то хотел, кто-то мог, кто-то сделал, а потом все называют это «несчастным случаем».

Телефон зазвонил снова — быстро, не давая ей додумать.

— Белова, — сказала она, уже раздражённо.

— Ирина Сергеевна, это приёмное психиатрии, — женский голос, медсестринский, уставший. — У нас тот пациент, Громов. Состояние ухудшилось. Высокая температура, давление скачет, в реанимацию переводят. Вы… вы не подскажете, это к вам относится? Полиция тут уже была, но…

— Он жив? — перебила Белова.

— Пока да. Но… тяжёлый.

Белова закрыла глаза на секунду.

В психиатрии тяжёлые тоже бывают. Бывают и такие, кто сам себе делает хуже, и такие, кого ломает болезнь. Но «температура» и «реанимация» плохо клеились к слову «психоз», особенно если «ранее не было», как сказал дежурный.

— Кто дежурный врач? — спросила Белова.

— Психиатр Соколов. Реанимация — по соматике подключилась.

Белова вернулась к столу, нашла ручку. Записала фамилии: «Громов», «Соколов». Подчеркнула «Кравцовы» — просто чтобы глаз цеплялся.

— Слушайте внимательно, — сказала она медсестре. — Любые внезапные ухудшения, смерть, подозрение на отравление или травму — вы сразу фиксируете и сообщаете через дежурную часть, понятно?

— Да, конечно.

— И медицинскую документацию не «правьте задним числом», — добавила Белова, сама не зная, зачем сказала. Наверное, потому что видела это слишком много раз.

— Мы не… — медсестра замялась, обиделась. — Мы просто работаем.

— Я знаю, — сказала Белова и повесила трубку.

Она не знала.

Она ничего не знала, кроме того, что сейчас слишком рано для реанимации в истории про «острый психоз», если только это не тот случай, когда диагнозом прикрывают отсутствие вопроса: «почему». И ещё она знала, что самые неприятные дела начинаются именно так — с формального звонка, который вроде бы можно записать и забыть.

Белова подошла к шкафу, достала свою куртку. Снова положила обратно.

Села.

Открыла служебную систему и набрала: «Громов О.С. — доставлен в психиатрическую, агрессия, объяснение жены, угрозы, Кравцовы».