Татьяна Осина – "Добровольно" исчезнувшая (страница 11)

Слова прозвучали так, будто решение принималось давно, просто никто не хотел быть первым, кто его оформит.

Они сработали быстро: ремни сняли, переложили, закрепили по-новому — уже не «чтобы не бился», а «чтобы не выпал». Витя катил носилки, реаниматолог шёл рядом, медсестра держала капельницу, Оля бежала следом. Кирилл — тоже.

Коридор казался бесконечным. Двери отделений мелькали, как кадры: пост, процедурная, кабинет, поворот. В больнице всегда есть места, куда нельзя. Реанимация была как раз таким местом.

Перед стеклянной дверью «красной зоны» их остановили на секунду.

— Родственники где? — спросила медсестра реанимации, не поднимая глаз от бумаги.

Кирилл понял, что речь о Марине.

— В коридоре, — сказал он.

— Не сейчас, — бросила медсестра. — Пусть ждёт.

«Пусть ждёт» — фраза, которая в больнице звучит чаще, чем «мы спасём».

Они въехали в реанимацию.

Там был другой воздух: холоднее, суше, пах не хлоркой, а пластиком, металлом и чем-то стерильным, почти безличным. Свет — яркий и ровный, без теней. В этом свете люди казались не людьми, а объектами наблюдения.

Олега переложили на каталку, подключили к монитору. Экран ожил цифрами, которые Кирилл ненавидел и любил одновременно: ненавидел за то, что они не объясняют причины, любил за то, что они честнее слов.

Реаниматолог быстро отдавал распоряжения. Кирилл ловил обрывки: «температуру вниз», «контроль», «анализы», «катетер». Никаких красивых речей — только попытка отыграть у организма время.

— Ты кто? — резко спросила его реанимационная медсестра, видя, что он стоит слишком близко.

— Интерн психиатрии, — сказал Кирилл. — Я первым его увидел. Я…

Он хотел сказать: «Я предупреждал». Но не сказал. Здесь это не имело значения.

— Тогда выйди, — отрезала медсестра. — Если не помощник — не мешай.

Реаниматолог, не отрываясь от пациента, бросил:

— Пусть останется на минуту. Он мне нужен: расскажет динамику.

Медсестра скривилась, но промолчала.

— Сколько времени в таком состоянии? — спросил реаниматолог у Кирилла.

— С ночи. Доставили под утро. Сразу делирий. Температура росла. Сухая кожа, мидриаз, тахикардия. Задержка… — Кирилл сглотнул. — Мы просили соматику раньше.

Реаниматолог посмотрел на него коротко.

— Соматика у нас всегда «раньше», когда уже поздно, — сказал он без злости. Просто констатация.

Олег застонал, будто боль пробилась через мутную стену. Потом снова затих. Его лицо было красное, но губы — сероватые. В уголках рта оставались следы сухой пены.

Кирилл увидел, как Оля стоит у двери, не заходя. Её не пускали — и это было справедливо: здесь другой режим, другой риск, другие правила. Но справедливость в больнице редко совпадает с человеческим.

Она смотрела на Кирилла с таким выражением, будто спрашивала: «Ты ведь сделал всё?»

Кирилл не мог ответить.

Он вышел в коридор, и дверь реанимации закрылась за ним с плотным щелчком. Этот звук всегда означал одно: дальше вы наблюдатель.

В коридоре, на том же пластиковом стуле, где час назад сидела Марина, теперь было пусто. Марина ходила туда-сюда, как по клетке, — шаг, поворот, шаг, поворот. На ней была та же куртка, что ночью; волосы сбились, как после драки. Лицо — бледное, но глаза сухие. В таких состояниях слёзы ещё не приходят, они стоят где-то на подступах, как очередь.

Увидев Кирилла, она бросилась к нему.

— Где он? — спросила она. — Где Олег? Что с ним?!

Кирилл понял, что врать не сможет. И что правда убьёт её прямо здесь, в коридоре.

— Его перевели в реанимацию, — сказал он.

Марина застыла, будто слово «реанимация» выключило у неё звук.

— Он… умирает? — спросила она тихо.

— Он тяжёлый, — сказал Кирилл и ненавидел себя за эту больничную формулировку. — Но там… там делают всё, что можно.

— Почему сюда? — Марина схватила его за рукав, не замечая, что мнёт ткань. — Почему психиатрия? Он же не… он же не сумасшедший!

Кирилл посмотрел на её пальцы — белые от напряжения, на ногти без лака, обломанные, будто она грызла их ночью.

— Иногда психоз выглядит как психоз, — сказал он осторожно. — А иногда… — он запнулся. — Иногда есть причина, которая маскируется.

Марина прищурилась, будто в её голове щёлкнул замок.

— Вы думаете, его отравили? — спросила она шёпотом.

В коридоре было людно, но никто не слушал. В больнице каждый занят своим страхом.

— Я не имею права так говорить, — сказал Кирилл. — Я врач-интерн. Я… я просто вижу, что клиника не сходится.

Марина резко отпустила его рукав.

— Я говорила Олегу не ехать, — сказала она и впервые за ночь в её голосе появилась ненависть — не к себе даже, к миру. — Я говорила.

Кирилл хотел сказать: «Это не ваша вина». Но это тоже было бы ложью. Вина в таких историях распределяется так, что её всегда хватает всем.

Марина вдруг вспомнила что-то и схватилась за сумку, как за доказательство.

— У меня телефон. Там… там было сообщение. «Не надо было сегодня пить то, что тебе предложили». Я показывала полицейскому. Вы… вы можете… — она захлебнулась. — Вы можете это кому-то показать здесь? Врачу?

Кирилл понял: это ниточка, за которую она держится, чтобы не развалиться.

— Покажите дежурному реаниматологу, — сказал он. — И… если будет следователь, повторите всё слово в слово. Каждая деталь важна.

Марина кивнула слишком быстро, будто боялась, что он передумает.

Из-за угла вышел Соколов. Он увидел Марину и Кирилла рядом, и на его лице появилось выражение, которое Кирилл уже ненавидел: административная гладкость.

— Марина Сергеевна, — сказал Соколов. — Ваш муж под наблюдением. Мы принимаем меры.

— Почему вы сразу не отправили его туда?! — Марина не выдержала. — Почему вы говорили «психоз»?! Он же… он же горел!

Соколов на секунду напрягся, потом сказал тем самым голосом, которым разговаривают с жалобами:

— Потому что клиническая картина на момент поступления соответствовала психотическому эпизоду. Мы действовали по стандартам.

— По стандартам… — Марина сделала шаг к нему. — А он по каким стандартам сейчас живёт? Где мой муж?!

Соколов посмотрел на Кирилла — и в этом взгляде было предупреждение: «Не лезь».

Кирилл неожиданно для себя сделал шаг вперёд.

— Андрей Павлович, — сказал он. — Она имеет право знать хотя бы, где он. И что ему стало хуже.

Соколов медленно повернул голову.

— Кирилл, — произнёс он тихо. — Вы сейчас опять.

— Да, — сказал Кирилл. — Опять.

Соколов смотрел на него так, будто запоминал это «да» для будущего протокола наказаний.