Татьяна Осина – "Добровольно" исчезнувшая (страница 5)
— Марин, — он выдохнул. — Не делай из этого драму. Я разберусь.
Он хотел прозвучать уверенно. Он всегда хотел звучать уверенно. Но в середине фразы вдруг почувствовал: рот сухой. Слишком. Как после солёного, хотя он не ел. Он сделал глоток воды из бутылки, оставленной в машине, и сухость не ушла.
«Нервы», — сказал он себе.
Он добрался до офиса Кравцовых днём. В приёмной было тихо, пахло дорогими духами и полированным деревом. Девушка на ресепшене улыбнулась так, будто улыбка входила в должностную инструкцию.
— Олег Сергеевич, вас ждут.
Его провели в кабинет. Там было просторно и холодно — не по температуре, по ощущению. За столом сидела Вера Кравцова: идеальная осанка, нейтральный макияж, взгляд, который не цеплялся ни за что лишнее.
— Олег Сергеевич, — сказала она, как будто они встречались не в конфликте, а на деловом завтраке. — Спасибо, что приехали.
— Вера Сергеевна, — кивнул он. — Я хотел обсудить условия и сроки. Дело нельзя тянуть.
Она улыбнулась — чуть заметно.
— Конечно. Кофе?
— Нет, спасибо, — автоматически сказал он.
— Тогда вода.
Олег взял стакан, сделал глоток. Вода была холодной и безвкусной, как любой «правильный» жест.
Разговор шёл ровно, вежливо, с тем неприятным ощущением, что настоящие фразы звучат не здесь, а где-то за стеной. Вера задавала вопросы так, словно уточняла детали, но в каждой детали было одно: «кто контролирует ситуацию».
— Вы понимаете, — сказала она, — что для семьи сейчас важны спокойствие и… корректность?
— Для семьи важны закон и соблюдение воли наследодателя, — ответил Олег.
Вера кивнула, будто согласилась, и Олег почувствовал: она не согласилась. Она просто отметила.
Когда он вышел из здания, солнце ударило в глаза, и он вдруг прищурился сильнее, чем обычно. Свет показался неприятно ярким. «Не выспался», — снова сказал он себе.
К вечеру он должен был ехать на семейный ужин — странная, лишняя точка в расписании, но Людмила почти умоляла.
— Пожалуйста, — говорила она по телефону. — Просто покажитесь. Они должны видеть, что у меня есть защита. Что я не одна.
Олег не любил быть «защитой» в театре семейных войн, но понимал: люди в таких историях цепляются не за закон — за присутствие.
Перед выездом он заехал домой переодеться. Марина встретила его у двери.
— Ты бледный, — сказала она и приложила ладонь к его лбу. — Горячий.
— Да брось, — отмахнулся Олег. — День тяжёлый.
— У тебя рот сухой, — она нахмурилась. — Ты пил воду?
— Пил.
Марина смотрела на него так, как смотрят на человека, которому не веришь, но не хочешь ссориться.
— Может, не поедешь? — спросила она наконец. — Скажешь, что плохо.
Олег застегнул часы.
— Если я не поеду, они решат, что меня можно не учитывать. А меня учитывать надо.
Он улыбнулся — тем самым своим «рабочим» выражением лица, которое успокаивало клиентов и бесило оппонентов.
— Я вернусь рано.
Он поцеловал Марину в висок и вышел.
В машине он снова почувствовал сухость во рту. И странную, липкую тревогу, которая не имела причины — кроме той, что причина была, но он пока не мог её назвать.
Телефон на панели мигнул уведомлением: новое сообщение с неизвестного номера.
Олег не стал открывать сразу. Он доехал до светофора, остановился, посмотрел в тёмный экран — как в зеркало — и только потом прочитал:
«Не надо было сегодня пить то, что тебе предложили».
Олег поднял глаза на дорогу. Светофор уже стал зелёным, машины тронулись, а он сидел ещё секунду — слишком долго для обычного водителя.
Потом нажал газ.
И поехал к дому Кравцовых, убеждая себя, что это просто чей-то дешёвый психологический трюк.
А тело, кажется, уже жило по другим правилам.
Глава 3 «До и после»
Олег ехал к Кравцовым по пустеющей трассе и ловил себя на том, что слишком часто сглатывает. Сухость во рту не проходила, как ни пей воду: глоток — и снова будто пыль.
Сообщение с неизвестного номера стояло перед глазами даже тогда, когда экран погас.
«Не надо было сегодня пить то, что тебе предложили».
Он попробовал разложить его по полкам, как привык разбирать любые угрозы: кто, зачем, какая цель. Но мысль постоянно сползала в ощущение — в неприятный, липкий холод под рёбрами. Это было не про страх. Скорее про то, что тело уже что-то знает, а голова ещё делает вид, что всё под контролем.
У ворот загородного дома он остановился на секунду дольше, чем требовал шлагбаум. В окнах горел тёплый свет, и любой нормальный человек подумал бы: уютно. Олег подумал: правильно поставленная декорация.
Он вышел из машины, поправил манжеты — привычка держать себя в форме, даже если внутри всё разъезжается. Воздух был влажный, холодный; он вдохнул глубже и вдруг понял, что свет фонаря у ворот режет глаза сильнее обычного. Прищурился, раздражённо моргнул.
— Нервы, — тихо сказал он себе. — Просто нервы.
Вера встретила его у входа так, будто они пришли подписывать контракт, а не сидеть в одной комнате с людьми, которые делят наследство живее, чем хлеб.
Ужин был гладкий. Слишком гладкий. Слова — правильные, паузы — выверенные. И чай, который Вера подала как ритуал, лёг в эту гладкость идеально, как крышка на коробку.
Егор отказался сразу.
— Аллергия, — бросил он и взял воду.
Олег это отметил и почти забыл — не потому что не важно, а потому что за столом было слишком много важных вещей одновременно: взгляды, молчание Станислава, сжатые пальцы Людмилы, колючая улыбка Максима.
Олег взял чашку. Пар ударил в лицо, пахло мятой и чем-то горьким. Он сделал глоток.
И в этот момент — очень короткий, почти незаметный — ему показалось, что сердце спотыкается. Как будто внутри кто-то резко сменил ритм.
Олег поставил чашку на блюдце, улыбнулся, чтобы не задавали вопросов, и продолжил говорить так, как говорил всегда: уверенно, аккуратно, чужими юридическими словами прикрывая собственное неприятное ощущение.
А потом ночь провалилась в пустоту.
*****
Коридор больницы был серым и слишком ярким одновременно: белые лампы выжигали сон, но не давали ясности. Марина Громова сидела на пластиковом стуле у стены и смотрела на свои руки так, будто они могли подсказать ей, что делать дальше.
Её привезли почти сразу после «скорой» — на своей машине, на автомате. Дорога запомнилась кусками: свет фар, мокрый асфальт, собственный голос, который кому-то что-то говорил. Она помнила, как в приёмном отделении психиатрии её попросили подождать. «Пока оформляют». «Пока врач посмотрит». «Пока успокоится».
Слово «успокоится» звучало как издевательство.
За дверью, куда увезли Олега, время от времени слышались голоса — короткие команды, стук, иногда крик. Марина каждый раз вскакивала, и каждый раз её останавливали: «Нельзя», «Не сейчас», «Пожалуйста, сядьте».
Она не сидела — она удерживала себя, чтобы не сорваться в бег.