Татьяна Осина – "Добровольно" исчезнувшая (страница 3)

— Что случилось? — спросила Людмила.

Вера посмотрела на неё — и вдруг увидела: Людмила искренне испугана. Не играет. Не давит. Не манипулирует. Просто человек, которому сейчас страшно.

— Его увозят, — сказала Вера.

— Кого? — Людмила не поняла сразу.

— Олега.

И как будто этого слова было достаточно, чтобы мир накренился.

Они не видели самого Олега — только представление о нём, разбитое на фразы по рации. Но через несколько минут «скорая» снова тронулась, и на секунду открылась задняя дверь. Вера успела увидеть руки: чужие руки держали чьи-то плечи. Чей-то голос — неразборчивый, хриплый — вырывался наружу, как воздух из прокола.

— Не трогайте! — крикнул кто-то внутри. — Не трогайте!

Слово было не про медиков. Оно было про мир.

Дверь захлопнулась.

Машина уехала.

И в ту секунду тишина стала не просто тишиной — пустотой, в которой слышно всё: как стучит кровь, как щёлкает выключатель, как капает вода из крана на кухне.

Вера развернулась и вошла в дом. За ней — остальные, как тени.

На столе в столовой всё ещё стояли чашки, которые она не вымыла. Свет от ночника ложился на фарфор мягко, как оправдание.

Егор остановился у стола и не прикоснулся ни к чему. Максим смотрел на чашки так, будто пытался вычислить, где ошибка в алгоритме. Людмила закрыла рот рукой. Станислав подошёл к раковине, открыл кран, не глядя, и вода пошла.

Капля упала в одну из чашек — тихо, почти нежно.

Вера смотрела на это и думала, что дом, в котором всё было правильно, вдруг стал чужим.

А потом в прихожей снова зазвонил телефон — и Вера поняла, что эта ночь не закончится на одной сирене.

Глава 1. Приёмный покой

Скорая привезла его ближе к пяти утра — в то время, когда город уже не спит, но ещё не проснулся, и у каждого голоса в коридоре есть лишнее эхо.

Кирилл Зотов стоял у стойки приёмного покоя с бумажным стаканчиком кофе, который давно остыл, и пытался не зевать. Дежурство тянулось третьи сутки «почти без», как всегда у интернов: почти без сна, почти без еды, почти без права на ошибку.

Сначала он услышал носилки — характерный скрип колёс по плитке, рывками. Потом — ругань санитаров, сдержанную, усталую. Потом — крик. Не мат, не просьба, не плач — крик, похожий на звук, который издаёт человек, когда у него кончаются слова и остаётся только тело.

— Осторожно! — коротко бросил фельдшер.

В коридор вкатили каталку. Мужчина на ней был не похож на типичного «психиатрического» пациента, как их учили по учебникам: не грязный, не запущенный, не бомжеватый. Он был одет в дорогую, пусть и помятую рубашку, ремень на брюках застёгнут, часы на запястье — хорошие. Лицо — красное, влажное на лбу, но странно сухое по щекам. Шея напрягалась так, будто он пытался вырваться не из ремней — из собственного черепа.

— Фамилия? — спросила медсестра Оля, уже вытаскивая бланки.

— Громов Олег Сергеевич, тридцать восемь, — ответил фельдшер. — Вызывали по адресу… жена. Острый психоз, агрессия, галлюцинации. Сопротивлялся, кричал, что за ним пришли.

— Я не… я не… — Громов рванулся, ремни натянулись. — Они в стенах! В стенах! Вы тоже… вы тоже…

Он выкрутил голову и посмотрел прямо на Кирилла — слишком точно, слишком осмысленно для человека, которому «просто мерещится». Взгляд был расширенный, как у человека в темноте, но вокруг было светло. Кирилл машинально шагнул ближе.

— Пульс? Давление? Температура? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

Фельдшер кивнул, будто ему было приятно услышать профессиональные вопросы.

— Пульс сто тридцать примерно. Давление… около ста сорока на девяносто. Температуру не мерили в машине — не подпускал. Зрачки… большие.

Кирилл поймал себя на том, что уже не слышит коридор. Только детали. Только факты. В них проще не утонуть.

Из ординаторской вышел Андрей Павлович Соколов — дежурный психиатр. Высокий, сухой, с лицом человека, который видел всё и устал удивляться. Он подошёл к каталке, бросил быстрый взгляд — не столько на пациента, сколько на общий рисунок: поза, голос, реакция на присутствующих.

— Что у нас, коллеги? — спросил Соколов у фельдшера, но смотрел на Громова.

— Острый психоз, — сказал фельдшер. — Жена говорит: ранее не было. На работе стресс, суды, угрозы… В машине всё время пытался сорвать ремни.

— Олег Сергеевич, — Соколов наклонился чуть ближе. — Вы понимаете, где вы?

— Не подходи! — Громов дёрнулся. — Ты… ты в форме! Ты…

— Я врач, — ровно сказал Соколов. — Вас никто не будет обижать. Мы поможем.

Громов на секунду замолчал, как будто слушал голоса, которых здесь не было, и вдруг рассмеялся — коротко, злым смехом.

— Поможете… как папа помог… — слова слиплись, он снова попытался подняться. — Они хотят… подписать… я не подпишу!

Кирилл заметил, что у пациента губы потрескавшиеся. И что он… не потеет так, как должен был бы при таком возбуждении. Лоб влажный — но это могло быть от напряжения, а кожа на руках, на предплечьях — сухая, горячая. Кирилл приложил тыльную сторону ладони к запястью Громова, стараясь сделать это незаметно: жар будто ударил в кожу.

— Дайте фонарик, — попросил Кирилл у Оли.

— Кирилл, — Соколов даже не повернул головы. — Снимите первичку, оформляйте. Я возьму на себя.

— Андрей Павлович, можно я… — Кирилл уже поднёс фонарик.

Соколов посмотрел на него коротко — взглядом, которым обычно ставят точку в споре ещё до начала.

— Потом.

Кирилл всё-таки посветил. Зрачки были расширены. Он поймал себя на странном ощущении: свет почти не менял их размер. Или менял слишком слабо, чтобы успокаивать.

— Руки не держи! — Громов рванулся и попытался ударить. Санитар перехватил.

— Так, — сказал Соколов, выпрямляясь. — Острое психотическое состояние. Предварительно: острый психотический эпизод. Оформляем F23.

Оля быстро писала, привычно не задавая лишних вопросов.

Кирилл почувствовал, как внутри поднимается протест — не против диагноза как ярлыка, а против того, как легко его поставили, не заглянув в тело. На лекциях им говорили: «Сначала исключайте соматику». На практике чаще звучало: «Это классика, не выдумывайте».

— Андрей Павлович, у него пульс сто тридцать. Кожа сухая, горячая. Зрачки… — Кирилл замялся, чтобы не прозвучать истерично. — Можно хотя бы температуру сейчас?

Соколов медленно выдохнул.

— Кирилл, вы видите возбуждение? Галлюцинации? Дезориентацию? — Он говорил спокойно, как будто объяснял ребёнку. — Видите. Это психиатрия. Температуру померяем, но лечить будем психоз.

— Я не спорю, — быстро сказал Кирилл. — Я просто… хочу понять, почему так.

— Потому что так бывает, — отрезал Соколов и повернулся к санитарам. — В смотровую. Фиксацию оставить.

Смотровая была маленькой: кушетка, стол, шкаф с медикаментами, запах хлорки и старого линолеума. Громова переложили рывком — он снова заорал, зацепил ногой край каталки, будто пытался найти опору в железе.

Кирилл стоял у двери и в какой-то момент заметил, что Олег пытается «ловить» что-то пальцами в воздухе — не бьёт, не отмахивается, а именно хватает, собирает, как ребёнок ловит пыль в солнечном луче.

— Они… на мне… — шептал Громов. — Снимите… снимите…

Кирилл хотел спросить: «Кто?» — но знал, что это не вопрос для ответа. Это вопрос для протокола, в который потом никто не заглянет.

Оля принесла градусник.

— Подмышку не даст, — сказала она. — Он дерётся.

— Давайте… — Кирилл осёкся. Он не имел права командовать, но и молчать уже не мог. — Давайте хотя бы контактно, лобный. Быстро.

Санитар придержал голову пациента. Громов вырывался, но уже как-то иначе — не яростью, а паникой, как будто его тело поняло, что оно проигрывает.

Температура на экране мигнула цифрами.