Татьяна Осина – Похищенная рукопись (страница 6)

— Если отвечать, то нейтрально. Без признаний. Без эмоций. В идеале — просьба уточнить, что именно «не принадлежит», и на чём основано. Люди, которые уверены в своей правоте, любят объяснять. А объяснения дают детали.

Лика усмехнулась:

— То есть мы будем редактировать шантажиста?

— По сути, — сказала Марина. — Мы всегда редактируем реальность. Просто обычно реальность не ставит дедлайны.

Галя постучала ручкой по столу:

— Хорошо. А внутри команды что? — спросила она. — Потому что вы знаете, как это бывает: один человек расскажет «по секрету» ещё одному человеку, тот расскажет «только мужу», а муж… у мужа обязательно есть чат с друзьями, и там уже будет «всё пропало, издательство украло рукопись, конец света». А потом мне звонит партнёр и говорит: «Вы что там устроили?»

Марина посмотрела на Вику. Вика мгновенно поняла и сжалась.

— Никому ничего, — сказала Марина. — Только внутри мини-штаба. В общий редакторский чат — максимально нейтрально: «Техническая пауза, работаем». Никаких деталей.

Оля одобрительно кивнула:

— И лучше закрепить внутри правило: все входящие письма по этой теме — сразу Марине и мне. Никто не отвечает сам.

Паша добавил:

— И не пересылайте письмо через мессенджеры, если можно. Это лишние копии. Лучше хранить в одном месте под контролем.

Лика подняла руку, как в школе:

— А можно вопрос? — спросила она. — Если мы ничего не сообщаем в соцсети, а кто-то другой сообщит первым? Например… — она не договорила, но Марина услышала в этой паузе слово «конкурент».

Марина повернулась к Оле:

— Если кто-то начнёт шуметь первым?

Оля пожала плечами — аккуратно, профессионально:

— Тогда мы отвечаем официально и коротко: «Проверяем информацию, комментарии позже». Но до тех пор — тишина. Любая попытка оправдаться заранее выглядит как признание.

Галя, будто подводя итог, сказала:

— Значит, решение такое: в соцсети не пишем. Запуск внешне идёт по плану. Внутри — режим расследования.

Марина кивнула. Она почувствовала облегчение — маленькое, рабочее. Не потому, что стало хорошо, а потому, что появилось направление.

— Тогда распределяем задачи, — сказала она.

Она перечисляла вслух, чтобы все услышали и чтобы сама поверила, что хаос можно разложить по пунктам:

— Паша: пароли, логи, принтер, проверка доступа к папкам.

— Оля: готовит нейтральный шаблон ответа на письмо и список юридических рисков, если это спор по авторству.

— Галя: проверяет, какие платежи и обязательства по запуску у нас «точка невозврата», чтобы понимать, сколько времени есть без финансового самоубийства.

— Вика: список всех, кто был в офисе вчера, плюс кто заходил в коворкинг вечером, насколько возможно; и тишина в чатах.

— Лика: проверяет, у кого были исходники обложек и где они лежали; и вспоминает, кто вчера просил «скинуть макет посмотреть».

Лика кивнула так, будто ей наконец дали повод законно быть подозрительной.

— А ты? — спросила Вика. — Марин, ты что?

Марина на секунду задумалась. Её работа обычно была невидимой: шлифовать чужие слова до блеска и делать вид, что так и было. Но сейчас её работа стала другой — собрать людей и заставить их говорить не эмоциями, а фактами.

— Я буду держать картину, — сказала Марина. — И я поговорю с агентом и автором. Потому что тишина автора в мессенджере меня раздражает сильнее, чем это письмо.

Паша хмыкнул:

— Тишина — это тоже сигнал.

— Да, — согласилась Марина. — Только иногда это сигнал «человек спит». А иногда — «человек прячется». Мне нужно понять, что именно.

Совещание закончилось без пафоса. Печенье исчезло наполовину — как всегда, в момент, когда люди нервничают и делают вид, что не нервничают. Галя ушла к себе, уже на ходу открывая банковское приложение. Оля забрала распечатку, чтобы «зафиксировать» и «не потерять», и это прозвучало как маленькая шутка судьбы. Паша остался, потому что его работа только начиналась.

Марина проводила всех взглядом и вдруг поняла, что впервые за утро у неё появилось ощущение контроля. Очень хрупкого, очень условного — но контроля.

Паша поднял голову от ноутбука:

— И ещё, — сказал он. — Если они поставили дедлайн, они ждут реакции. Тишина их нервирует. Но ваша тишина должна быть… организованной.

Марина усмехнулась.

— В этом я профессионал, — сказала она. — Организованная тишина — моя специальность.

Она достала телефон и открыла чат с автором. Там всё ещё было «был(а) давно». Марина посмотрела на эту надпись так, будто могла силой взгляда заставить человека вернуться в сеть.

— Ладно, — сказала она себе. — Пора будить литературный гений.

Глава 4. «Автор-скандалист в образе мученика»

Автор приехал ровно в тот момент, когда Марина наконец почувствовала в себе рабочую собранность — не ту, которая бывает от вдохновения, а ту, которая возникает от необходимости выжить в чужой истерике.

Дверь распахнулась с таким размахом, будто за ней пряталась сцена, а не коридор коворкинга. На пороге возник Глеб Романов — их будущий «хит», человек, который умел выглядеть оскорблённым даже в солнечных очках в феврале. На нём было пальто драматического кроя, шарф, который можно было использовать как знамя, и выражение лица “я пришёл не разговаривать, а страдать”.

— Ну здравствуйте, — сказал он не в комнату, а куда-то выше, как будто обращался к мировой литературе. — Я так и знал. Так и знал, что это случится со мной.

Вика вздрогнула. Лика подняла голову от ноутбука и посмотрела на него так, как дизайнер смотрит на шрифт, который внезапно оказался Comic Sans: с ужасом, отвращением и профессиональным интересом.

Марина не встала. Она считала, что вставать нужно либо к пожару, либо к людям, которых уважаешь. Пожара в комнате пока не было — его только обещали.

— Доброе утро, Глеб, — сказала Марина ровно. — Проходите. Снимайте… трагедию, пальто, что угодно.

Глеб медленно снял очки и сделал паузу, чтобы все увидели его глаза. Глаза у него были хорошие, поставленные: слегка влажные, чуть обиженные, идеально подходящие для интервью о том, как творца не понимают.

— Вы понимаете, что это не просто “файл пропал”, — произнёс он. — Это покушение. На личность. На искусство. На свободу слова!

— На свободу слова мы пока не покушались, — заметила Лика, не поднимая интонации. — Мы только просили поставить тире в нужном месте.

Глеб посмотрел на неё с выражением человека, которому только что напомнили о налогах.

— Вот! — воскликнул он и повернулся к Марине. — Вот об этом я и говорю! Редактура — это травля! Я пишу живым языком, а вы пытаетесь сделать из него… протокол собрания жильцов!

Марина кивнула.

— Спасибо за обратную связь. Давайте к делу. Рукопись исчезла. Пришло письмо с фрагментом текста и требованием “вернуть то, что не принадлежит”. Вы в курсе?

Глеб замер, и Марина успела отметить: он замер не как человек, который поражён, а как человек, который выбирает правильную эмоцию.

— Конечно, я в курсе! — сказал он, но слишком быстро, слишком уверенно. — Я… я тоже получил какие-то странные сообщения.

Вика резко подняла голову.

— Какие сообщения? — выпалила она и тут же покраснела, будто ей нельзя разговаривать с авторами без лицензии.

— Ну… — Глеб отмахнулся. — Всякое. Намёки. Угрозы. В наше время, знаете ли…

Марина не дала ему уйти в общие слова.

— Покажите, — сказала она.

Глеб моргнул.