Татьяна Осина – Папка активной мамы (страница 7)

Вероника тут же сделала серьёзное лицо и прошептала Нике:

— Не говори “детокс”, это триггерит аудиторию. Лучше “баланс”.

Ника закатила глаза так быстро, что это почти не попало в кадр.

Из-за двери ДК снова появилась Света. Она увидела Нику, Веронику и — сразу — коробку у Алёны. И её взгляд изменился: стал чуть более плотным, внимательным, будто она мысленно протянула к коробке ниточку.

— Алёна Сергеевна, — сказала Света ровно. — Отлично, что вы забрали. Давайте сюда, я раздам. У меня списки.

Алёна улыбнулась.

— Я сама раздам детям, — сказала она. — Это школьный кружок. Дети стоят на площади.

Света на секунду задержала взгляд на лице Алёны. Не злобно. Скорее так, как смотрят на человека, который мешает не потому что плохой, а потому что не понял, как устроена система.

— Чтобы не было путаницы, — сказала Света. — И чтобы “пресса” не оказалась там, где нельзя.

Ника, которая всё ещё держала улыбку для камеры, вдруг посмотрела на Свету с лёгким интересом — как на человека, который здесь действительно главный.

— Свет, — сказала Ника, — а “где нельзя” — это где?

Света тут же сменила тон: стала мягче, заботливее.

— Там, где техника, охрана, закулисье, — сказала она. — Мы же хотим, чтобы всё прошло безопасно и красиво.

Алёна прижала коробку к себе сильнее. Она вдруг ясно поняла: сейчас решается не вопрос наклеек. Сейчас решается вопрос контроля — кто определяет, кому можно задавать вопросы и где можно стоять.

— Я раздам своим, — повторила Алёна спокойно. — Пять минут — и вернусь к стенду. Если хотите, потом покажу списки: кто именно получил “Прессу”.

Света улыбнулась. Улыбка была ровная, служебная.

— Хорошо, — сказала она. — Только быстро. У нас тайминг.

Алёна развернулась и пошла к площади. За спиной она слышала, как Вероника снова включает “эфирный” голос, как Ника смеётся, как Света раздаёт короткие указания. Всё это звучало очень празднично.

Но Алёна почему-то думала о другом: о том, что слово «тайминг» в Липовске стало важнее слова «дети».

На площади она сразу увидела свой стенд. Дети махали ей руками. Марина Юрьевна стояла рядом и делала вид, что она спокойная, но по её глазам было понятно: спокойствие ей никто не завёз, как наклейки.

— Принесли? — спросила учительница.

— Принесла, — сказала Алёна и открыла коробку.

Дети тут же окружили её, как пчёлы — банку варенья.

— Мне! — крикнул Паша.

— Мне! — сказала Маша.

— Мне две! — заявил кто-то, кто сразу решил жить на широкую ногу.

— По одной, — строго сказала Алёна. — Мы пресса, а не распродажа.

Она начала раздавать наклейки, и в этот момент почувствовала то самое редкое облегчение, когда всё наконец-то становится на свои места: у детей будет «Пресса», у них появится право задавать вопросы без ощущения, что они “просто мешают”.

Гриша, получив наклейку, аккуратно наклеил её на бейдж и выпрямился.

— Мам, — сказал он торжественно, — теперь мы настоящие?

Алёна кивнула.

— Теперь да, — сказала она. — Но настоящесть не в наклейке. Настоящесть — в том, что ты слушаешь и замечаешь.

— Я замечаю! — гордо сказал Гриша. — Я заметил, что у той тёти… у Светы… были другие наклейки. Тонкие. Она их прятала.

Алёна замерла на секунду, не показывая виду.

— Какие другие? — спросила она так же спокойно, как спрашивают “какую кашу ты ел”.

Гриша пожал плечами.

— Не знаю. Там было написано что-то… длинное. И слова… “только”… — он нахмурился, вспоминая. — “только закулисье”.

Алёна медленно закрыла коробку.

С площади снова донёсся гул: Ника шла в сторону сцены, люди поднимали телефоны, кто-то радостно кричал. Праздник разворачивался, как яркая упаковка.

Алёна посмотрела на Гришу, потом — в сторону закулисья, где суетились организаторы, и вдруг почувствовала, что сегодняшняя путаница с наклейками не закончится просто неловкими разговорами.

Она не знала, чем именно всё это обернётся. Но знала точно: если в городе есть наклейка «только закулисье», значит, кто-то очень хочет, чтобы лишние глаза туда не заглядывали.

И Алёна впервые за утро поймала себя на мысли, что её “редакторское” умение видеть мелочи сегодня может пригодиться не только для текста.

Глава 4. «Стенд юных журналистов»

Если бы в Липовске существовал музей провинциальной гордости, то утром Дня города туда нужно было бы срочно нести площадь целиком — вместе с тентами, гирляндами и людьми, которые ходили так, будто им вручили невидимые медали “за участие в жизни”.

Стенд “Юного журналиста” стоял чуть в стороне от сцены — достаточно близко, чтобы слышать репетиции, и достаточно далеко, чтобы на него не падали провода, которые организаторы раскладывали с видом сапёров. Алёна, как человек, привыкший к дедлайнам, оценила место: вид хороший, шум терпимый, дети в поле зрения.

Марина Юрьевна, наоборот, место не оценила. Она оценила погоду.

— Ветер усилился, — сообщила она мрачно, поправляя шарф так, будто собиралась зимовать на площади.

— Это не ветер, — сказала Алёна. — Это “атмосфера включается”.

Марина Юрьевна посмотрела на неё и впервые за утро улыбнулась по-настоящему. И тут же снова стала серьёзной, потому что вокруг них уже сгущались дети — с блокнотами, ручками и выражением лица “мы сейчас начнём работать, только скажите, что такое работать”.

Алёна хлопнула в ладоши:

— Редакция! Слушаем меня. У нас два задания: первое — интервью “что вы любите в Липовске”, второе — фото “как готовятся к празднику”. Паша, ты с вопросами к людям. Маша, ты записываешь. Гриша — фотограф и оператор. Я рядом.

— А можно мне взять интервью у звезды? — выпалил Паша, который жил в мире, где всё интересное происходит на сцене.

— Можно, — сказала Алёна, и дети сразу оживились. — Если звезда не будет занята тем, что она звезда.

Это прозвучало как шутка, но Алёна сама не была уверена, что это шутка. Она уже видела, как вокруг Ники Нежной образовалась воронка: камера, пиарщица Вероника, охрана, Света, которая дирижировала потоком людей так, будто праздник был её личной системой вентиляции.

Дети разошлись по своим направлениям, и стенд тут же стал похож на маленькую редакцию: кто-то убежал за “классной цитатой”, кто-то вернулся с вопросом “а можно спросить у полицейского?”, кто-то застрял у торговой палатки, потому что там жарили вафли, а вафли в детском сознании имеют статус официального мероприятия.

Алёна остановила Машу, которая собралась записывать слова первой попавшейся тёти, не уточнив ничего.

— Маша, — сказала она, — если ты берёшь интервью, ты сначала представляешься и спрашиваешь, можно ли.

Маша кивнула очень серьёзно.

— Можно ли, — тут же сказала она первой же женщине с шариками. — Можно ли у вас спросить?

Женщина растерялась на секунду, потом улыбнулась:

— Можно.

— Что вы любите в Липовске? — отчеканила Маша.

— Тишину, — сказала женщина и тут же засмеялась, потому что на площади было всё, кроме тишины. — И то, что тут всё своё.

Маша записала “тишина” и “своё” с таким видом, будто ей только что сообщили важнейшие ценности человечества.

Алёна повернулась к Грише. Он держал телефон двумя руками, как взрослый оператор, и снимал сцену, где проверяли звук. Микрофон пищал, кто-то ругался шёпотом, кто-то смеялся, и вся эта мешанина была удивительно живой. Алёна поймала себя на мысли, что для репортажа это действительно ценно: город не как открытка, а как организм.