Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 4)

Они снова заговорили все разом. О маршруте, о погоде, о том, хватит ли плёнки, о сухарях — настоящих и тётиных, о лыжных мазях, о том, где удобнее привязать котелок, чтобы не гремел и не выпал. За такими разговорами часы никогда не чувствуются. Миша то включался в общую возню, то выпадал из неё, просто наблюдая. И всё время ловил себя на одном и том же: ему хотелось запомнить этот вечер целиком, до последней трещинки на потолке.

Свет лампы над столом — жёлтый, усталый, но надёжный.

Снег на воротнике Семёна, который тот не стряхнул, потому что ему было всё равно.

Чёрный ремешок фотоаппарата у Веры на запястье, туго затянутый, почти въевшийся в кожу.

Голос Нины, когда она спорит тихо и оттого особенно уверенно, как будто время на её стороне.

Даже недовольное сопение Олега над ведомостью, когда он что-то вычёркивает и переписывает заново.

Словно какая-то часть Миши уже знала то, чего не знала его голова: обычные минуты потом становятся самыми дорогими. А может, и единственными, что остаются.

Когда распределение почти закончилось и вещи были разложены по рюкзакам, Артём закрыл книжку, откинулся на спинку стула и потёр переносицу — жест, который у него означал переход к финальной части.

— Всё. Завтра каждый ещё раз проверяет своё. Встречаемся без опозданий. Кто опоздает — будет потом рассказывать, как ему понравилось догонять нас одному. По колено в снегу. Против ветра.

— А если опоздаешь ты? — спросил Тимур, и в голосе его прозвучало искреннее любопытство.

— Тогда вы наконец узнаете, как хорошо без начальства. Свобода, демократия, каждый голосует ногами.

— Врёт, — сказал Лев. — Сразу начнём скучать и нарушать дисциплину.

— Юра начнёт нарушать её ещё на вокзале, — сказала Нина.

— Неправда. На вокзале я только морально разлагаюсь. Это принципиально разные процессы.

Миша рассмеялся вместе со всеми — слишком резко, слишком громко для себя, и в этот момент боль в ноге вернулась. Глубже. Злее. Не тупым пальцем, а раскалённой иглой, которую кто-то провернул под коленной чашечкой. Он оборвал смех на вдохе, стиснул зубы, но никто не заметил — все смотрели на Юру, который уже рассказывал, как однажды опоздал на поезд и догонял его на такси через весь город.

Миша осторожно вытянул ногу под столом. Потёр колено ладонью через ткань штанов. Ничего. Сейчас пройдёт. Всего лишь мышечный спазм. Холод. Усталость.

— Ты чего? — тихо спросила Вера, оказавшаяся рядом.

Она смотрела не на лицо — на руки. Миша убрал ладонь с колена.

— Ничего.

— Лицо у тебя было как у человека, которому объявили конец света.

— Просто свело. Сидел неудобно.

Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно для обычного любопытства. В её взгляде было то, что Миша называл про себя «включённым вниманием» — когда Вера не просто смотрела, а слушала всем телом. Но она ничего не сказала. Только кивнула, будто приняла ответ временно, до будущей проверки.

Собрание заканчивалось. Люди вставали, натягивали шапки, искали вторые варежки, снова шумели, толкались плечами у выхода. За окном снег шёл уже гуще, и под одиноким фонарём у крыльца казалось, будто тьма не падает сверху, а вырастает из земли — густая, колючая, живая.

Миша задержался у стола, помогая собрать остатки продуктов в общий мешок. Артём подошёл к нему с другой стороны и молча подхватил тяжёлую поклажу, даже не спросив.

— Ты чего хромаешь? — спросил он вдруг, не глядя.

Миша вскинул голову слишком быстро.

— Да не хромаю я.

— Угу.

— Правда. В поезде затёк, наверное. Сидячие места.

Артём ещё секунду смотрел на него — спокойно, без давления, но так, что от этого взгляда нельзя было спрятаться. Потом пожал плечом.

— Смотри сам. Только не геройствуй заранее. До гор ещё доехать надо.

— Я в порядке.

— Все так говорят до первого серьёзного подъёма.

Сказано это было ровно, без упрёка, но Мише вдруг стало обидно — именно потому, что Артём не упрекал, а просто замечал. Как будто он уже знал что-то, чего Миша сам о себе не знал. Он хотел сказать что-нибудь резкое, доказать, что с ним всё нормально, что он не слабее других, что этот поход для него не менее важен, чем для любого, кто сидит сейчас в этой комнате. Но вместо этого только кивнул и затянул мешок туже.

Они вышли вместе последними. В коридоре уже погасили часть света, и лестница казалась длиннее обычного — ступени уходили вниз, в темноту, и на каждой скрипели доски. Внизу хлопнула входная дверь, и на несколько секунд внутрь ворвался такой морозный воздух, что у Миши свело зубы. Холод пах железом и сухим снегом — тем особенным запахом, который бывает только за сорок.

На крыльце группа снова сбилась в кучку — попрощаться, досказать недосказанное, обменяться последними шутками перед завтрашним расставанием. Юра уверял, что если кто-то забудет ложку, он как благородный человек позволит есть из крышки котелка. Олег доказывал, что крышка котелка вообще не предназначена для таких издевательств, потому что у неё неправильный центр тяжести. Нина застёгивала на Вере воротник, потому что та снова забыла о шарфе — уже в третий раз за неделю. Семён уже стоял чуть в стороне, глядя на улицу так, будто мысленно был на маршруте, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из старого дерева. Тимур смотрел на всех сразу и явно радовался тому, что принадлежит этой компании, этой ночи, этому ветру.

Миша сделал шаг со ступеньки — и ногу пронзило так остро, что в глазах на миг потемнело.

Он замер, вцепившись в перила.

Никто, к счастью, не заметил. Все смотрели в другую сторону, на Юру, который поймал снежинку языком и теперь изображал, что отравился.

Миша переждал одну секунду. Вторую. Боль, как злая игла, ещё сидела где-то глубоко в бедре, пульсировала, но уже ослабевала, отступала, будто проверяла границы. Он медленно выдохнул — пар вырвался изо рта плотным облаком — и пошёл дальше, стараясь ступать ровно, перенося вес на правую ногу.

Снег под ногами скрипел сухо и звонко, как битое стекло. Над городом висело низкое зимнее небо, в котором не было ни одной мягкой линии — всё казалось вырезанным из жести: крыши, трубы, чёрные деревья, тёмные окна общежития напротив, редкие звёзды, похожие на гвозди. Хорошая погода для начала пути, подумал он автоматически. Морозная, устойчивая. Главное — не думать о ноге.

— До завтра! — крикнул Юра кому-то сразу всем, и голос его растаял в морозном воздухе, не долетев до конца двора.

— Без глупостей, — сказала Нина.

— Это невозможное условие, — отозвался он.

Они начали расходиться. Парами, поодиночке, в разные стороны, но с одним общим завтрашним утром впереди. Миша оглянулся. У дверей клуба ещё стоял Артём, убрав руки в карманы куртки и глядя вслед своим людям. Не романтически, не задумчиво — просто так смотрит человек, который уже начал считать чужую ответственность своей. Который уже на маршруте, даже если ноги ещё на асфальте.

Миша поднял руку. Артём коротко кивнул в ответ.

Потом Миша повернулся и пошёл через двор, стараясь не ускоряться и не прихрамывать. Боль то затихала, то возвращалась короткими уколами — как напоминание. Он упрямо повторял про себя, что это пустяк, случайность, усталость, холод, что к утру всё пройдёт, а через два дня он будет смеяться над сегодняшней осторожностью, над этим дурацким напряжением, над тем, как он боялся сказать вслух.

Ему очень хотелось в это верить.

Потому что хуже боли была только одна мысль: что поход может начаться без него. Что он останется здесь, в городе, смотреть в окно на снег и перебирать в памяти вечер, который должен был стать началом, а стал прощанием.

На углу он остановился и оглянулся ещё раз. Окна турклуба светились жёлтым — тёплым, ненадёжным, живым — как убежище, которое завтра останется далеко позади. На секунду Мише показалось, что он видит в одном из стёкол не своё отражение — усталое, замерзшее, с неестественно прямой спиной, — а всю группу вместе. Ещё не в пути. Ещё не разъединённую ни снегом, ни усталостью, ни тем, что ждёт их впереди. Просто девять друзей и один вечер перед дорогой.

Потом свет дрогнул — кто-то задел лампу в коридоре — и видение исчезло.

Миша поправил лямку вещмешка, которая врезалась в плечо, глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как он обжигает ноздри, и пошёл домой. Шаг. Ещё шаг. Стараясь не хромать. Всё ещё уговаривая ногу молчать.

А зима уже ждала их всех.

Она не торопилась. У неё было время.

Глава 2. «Дорога на север»

Поезд отходил в сумерках, когда город уже начал сжиматься под морозом, но ещё держался за вечерний шум цепко, как человек, который не хочет отпускать своих. На перроне всё было сразу — пар изо рта, превращавший каждого в маленькую паровозную трубу, крики носильщиков, железный лязг сцепок, торопливые шаги опаздывающих, свёртки, варежки, смех, прощальные фразы, которые всегда звучат немного фальшиво оттого, что люди стараются спрятать за ними тревогу. Артём Воронцов шёл вдоль вагона последним, пересчитывая своих не по головам — головы легко перепутать, — а по голосам. Голоса не врут.

— Тимур?

— Здесь.

— Нина?

— Здесь.

— Юра, не ори, я и так знаю, что ты здесь.

— Но вдруг вам приятно это слышать, — голос Юры прозвучал из тамбура, куда он уже успел затащить свой бесконечный рюкзак.

— Нет, — сказала Нина коротко, и в этом «нет» было всё её отношение к Юриному энтузиазму на грани хаоса.