Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 3)

— Ну что, командир, — спросил он, глядя на Артёма в упор, без вызова, но и без подобострастия, — мы всё ещё идём покорять север или пока только разговариваем об этом?

— Говорят те, кто пришёл вовремя, — сказал Артём. — Остальные пока только опаздывают.

Будто в ответ на это дверь снова распахнулась, и в клуб вместе с морозным облаком ввалились сразу двое — Юра Мезенцев и Саша Дорин. Юра, как всегда, вошёл первым и сразу с голосом, будто продолжал какой-то разговор, начатый ещё на лестнице. Саша двигался за ним тихо, с той надёжной, спокойной тяжестью, которая чувствуется даже в том, как человек ставит рюкзак на пол.

— Сообщаю, — объявил Юра, скидывая шапку и с ходу заправляя растрёпанные волосы, — мы спасли поход.

— От чего на этот раз? — спросила Нина, не поворачивая головы.

— От голодной смерти. Я достал ещё сухари. Три пачки. Настоящие, армейские, ещё того розлива.

— Ты их достал или выпросил? — уточнила Вера.

— У настоящего туриста нет такой низкой границы между этими понятиями, — Юра прижал руку к груди с комичной серьёзностью.

Саша молча вынул из бездонного кармана куртки один свёрток, потом второй, потом небольшой мешочек с крупой. Всё это он положил на стол, аккуратно, почти торжественно, и только потом снял рюкзак. Саша вообще умел молчать так, что его молчание было громче слов. Крупный, медлительный на вид, он обладал той тихой силой, которая не нуждается в демонстрации.

— И где ты всё это взял? — спросил Артём, уже понимая, что ничего хорошего ответ не обещает.

— У тёти, — сказал Юра бодро. — Она считает, что вы все тощие и плохо за мной следите.

— Мы и правда плохо за тобой следим, — сказал Лев без тени улыбки, и от этого стало смешно.

Комната оживилась, зашевелилась, заговорила разом. Кто-то подвинул скрипучий табурет, кто-то стал разбирать принесённое, прикидывая вес. Тимур Адашев, который до этого почти не слышно сидел у стены с картой на коленях, поднял голову и улыбнулся — светло, по-мальчишески. Самый молодой из всех, он ещё не научился скрывать, как много для него значит сам факт участия в этом походе. Он старался держаться уверенно, но в нём слишком заметно жила внутренняя готовность восхищаться старшими, и это было одновременно трогательно и немного тревожно.

— А Олег где? — спросил Артём, оглядывая комнату.

— Сейчас будет, — ответил Тимур. — Он внизу спорит с вахтёром про печное топливо.

— Уже спорит? Он ещё в поход не вышел.

— Тем более, — вставил Юра. — Разминка. Олег без спора как лыжи без смазки: ни туда ни сюда.

Словно по расписанию, в коридоре послышались быстрые, чеканные шаги, и в комнату вошёл Олег Ярцев — с красным от мороза лицом, без шапки, с тетрадью под мышкой и выражением человека, которому снова пришлось защищать разум от окружающего мира. Своей энергичной худобой, острым носом и вечно нахмуренными бровями он напоминал гранёный карандаш, которым кто-то пишет слишком твёрдо.

— Я не спорил, — сказал он с порога, опережая возможные обвинения. — Я объяснял. Вахтёр не понимает, что керосин для примусов и керосин для отопления — это разные вещи по консистенции, и если мы возьмём его топливо, примусы закоксуются на второй день.

— По твоему тону никогда не поймёшь разницы между спором и объяснением, — заметила Нина.

Олег отмахнулся, подошёл к столу и сразу уткнулся в список снаряжения, водя пальцем по строчкам.

— Керосин кто взял в общий счёт? Тут не бьётся. У нас по раскладке семь литров, а в ведомости — шесть с половиной.

— Сядь, — сказал Артём. — Всё бьётся. Не бьётся только твоя любовь к цифрам.

— Если цифры не бьются, потом не бьётся маршрут, — Олег поднял голову, и в глазах его была та упрямая честность, которая делала его невыносимым в спорах и бесценным в расчётах.

— Началось, — шепнул Юра Вере.

Вера улыбнулась в край кружки, ничего не ответив.

Миша смотрел на всех — на эти лица, на эти жесты, на этот тёплый, живой хаос — и чувствовал ту особенную, почти болезненную полноту, которую можно испытать только перед дорогой. Пока путь ещё не начался, пока люди ещё не сбросили кожу городской вежливости, они кажутся лучше, чем есть. Потому что впереди у них общая цель, и всё лишнее, всё мелочное как будто временно отступает, прячется по углам.

Даже раздражение Олега выглядело полезным — как напильник, которым подтачивают шероховатости. Даже болтовня Юры — нужной, как смазка для слишком туго затянутых гаек. Даже молчание Льва — успокаивающим, как тяжёлый камень в основании стены. Они ещё не устали, не замёрзли, не успели надоесть друг другу до последнего нерва, до последней секунды общего дыхания в одной палатке. Сейчас они были группой в лучшем смысле этого слова — связкой, где каждый знает, за что держится, и каждый готов держать, даже если пальцы немеют.

И от этого Мише становилось тепло — тем внутренним теплом, которое не зависит от печки и от погоды за окном.

Он знал каждого почти наизусть. Не имена — характеры.

Артём сначала принимает решение, потом обсуждает. А иногда и не обсуждает вовсе, потому что уверен: хороший командир — это тот, кто берёт тяжесть на себя до того, как кто-то успеет пожаловаться.

Нина замечает то, мимо чего остальные проходят. Она видит не только трещину на лыже, но и трещину в голосе. С ней страшно идти в разведку, потому что она всё равно заметит, если ты испугался, но с ней же спокойно — потому что она не использует эту заметку против тебя.

Вера будто слушает не только людей, но и пространство между словами. Её фотографии всегда получаются чуть другими, чем у остальных, — не потому, что она лучше ставит кадр, а потому, что она видит то, что другие не хотят замечать.

Лев никогда не обещает лишнего и потому никогда не подводит. Он не лезет в лидеры, но когда начинается настоящее, все почему-то оглядываются на него.

Олег видит слабые места раньше других и потому нередко бесит всех раньше, чем оказывается прав. Правда — плохое утешение для того, кому наступили на любимую мозоль.

Юра смеётся громче, чем надо, особенно когда боится. Это его броня, хрупкая и звонкая. Но под ней — парень, который никогда не бросит товарища, даже если самому страшно до дрожи.

Саша молчит, но если уж берётся — то до конца. Он из тех, кто будет тащить раненого, даже когда у самого сломаны рёбра, и ни разу не скажет об этом вслух.

Тимур рвётся быть полезным и стыдится собственной молодости так, словно это недостаток. Он хочет доказать, что достоин, но пока не понял, что доказывать нечего — он уже здесь, он уже свой.

Семён Арский, который пока ещё не пришёл, вообще жил по своим внутренним часам и будто каждый раз решал заново, нужна ли ему эта компания.

— Где Семён? — спросил Миша, словно продолжая свои мысли вслух.

— Идёт, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Он всегда идёт так, будто мы без него должны сперва заслужить его появление.

Семён вошёл через минуту — и это определение оказалось на удивление точным. Высокий, ширококостный, с тяжёлым взглядом глубоко посаженных глаз, он выглядел старше своего возраста и будто чуть чужим в любой комнате. Даже походка у него была особенная — неспешная, с лёгким наклоном вперёд, как у человека, привыкшего к склонам. Но стоило ему молча снять рюкзак, поставить его к стене и окинуть комнату спокойным, никого не оценивающим взглядом, как становилось ясно: в горах такой человек ценится выше десяти весёлых товарищей. На него можно было положиться там, где разговоры уже ничего не решают. Там, где остаётся только делать.

— Все? — спросил он, и в этом одном слове было и приветствие, и вопрос, и готовность.

— Теперь все, — ответил Артём. — Закрывайте дверь, пока зиму не вынесло наружу.

Дверь захлопнулась, и комнату будто сжало — теплее, теснее, роднее. Они расселись кто куда: стульев не хватало, и кто-то устроился на подоконнике, кто-то на свернутом спальнике, кто-то прямо на полу, поджав ноги. Артём раскрыл записную книжку, положил рядом огрызок карандаша и коротко, привычно постучал им по столу, привлекая внимание.

— Так. Повторяем один раз и больше не возвращаемся. Маршрут знаете. Сроки знаете. Дисциплина обычная: никто не геройствует без команды, никто не отстаёт без причины, никто не считает себя крепче погоды. Если что-то болит, мёрзнет, натирает, ломается — говорить сразу, а не когда уже поздно идти в обнимку с обморожением.

— Это ты на кого смотришь? — спросил Юра, изображая праведное возмущение.

— На всех, — сказал Артём, не поднимая глаз.

— На меня особенно, — вздохнул Юра.

— На тебя природа и так уже смотрит с подозрением, — вставил Лев, и по комнате прошёлся короткий, тёплый смех.

Миша вдруг почувствовал, как тянет левую ногу — не сильно, будто кто-то изнутри нажал тупым, холодным пальцем под коленом. Он чуть повёл стопой, незаметно меняя положение. Боль тут же отпустила, оставив только неприятное воспоминание. Наверное, от холода. Или опять продуло в дороге. Или сидел неудобно. Ничего серьёзного. Он перевёл дыхание и снова вцепился взглядом в Артёма.

Тот продолжал:

— Продукты распределяем сегодня. Личное барахло урезаем без жалости. Если кто-то везёт три свитера, он несёт их сам до конца маршрута и слушает мои комментарии.

— Это угроза? — спросила Вера, поправляя ремешок фотоаппарата.

— Это педагогика.

— В твоём исполнении одно и то же, — заметил Олег, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважения.