Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 6)

— Потом всё равно напишешь лучше, чем было. Память приукрашивает.

— Это и есть лучший способ помнить. Не таким, как было, а таким, как хочется оставить.

Нина ничего не ответила, только улыбнулась в темноте. У неё самой не было привычки вести записи, зато была другая — замечать то, что в людях меняется от усталости, от дороги, от близости холода. И этой ночью она уже видела то, что другие пока не замечали.

Тимур старается не зевать, чтобы не выглядеть мальчишкой, и от этого его лицо становится напряжённым, будто он ждёт экзамена. Олег делает вид, что занят списками, хотя на самом деле просто не любит бессмысленного разговора и тишины без дела. Артём не спит — он сидит на своей полке, положив руки на колени, и незаметно проверяет глазами всех по очереди, как пастух, который считает овец перед тем, как закрыть загон. А Миша… Миша слишком усердно сидит прямо, будто боится расслабиться. Будто расслабление принесёт боль.

Она перевела взгляд на его ногу, лежащую поверх спальника. Миша тут же почувствовал этот взгляд — кожей, затылком, тем особым чутьём, которое обостряется, когда скрываешь что-то важное, — и, не глядя на неё, чуть переменил позу, подогнул ногу под себя, делая вид, что ему просто неудобно лежать.

— Всё хорошо? — спросила Нина негромко, чтобы слышали только они.

— Конечно, — ответил Миша, и ответ прозвучал слишком быстро.

— Конечно — это не ответ.

— Просто неудобно сижу. Полка узкая.

Нина кивнула так, будто поверила лишь наполовину. Спорить она не стала. Иногда лучший способ услышать правду — оставить человеку время самому до неё дойти. Но она запомнила. И решила, что за Мишей нужно будет последить.

Утром они прибыли в Серов. Город встретил их серым небом, низкими облаками, которые, казалось, лежали на крышах, и снегом, утоптанным до состояния бетона. Здесь было холоднее, чем в том городе, откуда они уехали, — градусов на пять, а может, на все десять. Воздух стал другим: суше, жёстче, он не щипал, а резал, как мелкая наждачная бумага. Пересадка заняла несколько часов — время, которое ушло на то, чтобы перетащить груз с одного перрона на другой, перекусить в вокзальном буфете (где Юра умудрился пролить чай на штаны Олегу, и тот полчаса доказывал, что это не случайность, а закономерность), и снова погрузиться в поезд, теперь уже меньший, старый, с деревянными лавками и запахом мазута.

Потом вечером они двинулись дальше — на север, туда, где карта становилась всё белее, а названия станций звучали как имена из старых сказок или сводок ГУЛАГа. И уже ночью вышли в Ивделе, сонные, продрогшие до костей, но оживившиеся от самого названия этого города. Север начинался не с координат на карте — север начинался с того момента, когда воздух на станции делался другим. Не просто холодным, а каким-то глубоким, прозрачным, будто его очистили от всего лишнего, оставив только суть. Когда люди в тулупах и ушанках казались не местным колоритом, не экзотикой для туриста, а частью обязательного пейзажа, такой же естественной, как снег и лес. И даже фонари здесь светили как-то по-северному скупо — не разгоняли тьму, а только обозначали её границы.

На платформе их встретил мороз, который не щипал, как в городе, и не кусал, как в лесу, — он сразу брал человека за лицо обеими руками, крепко, по-хозяйски, давая понять, кто здесь главный. Юра выдохнул белое облако, которое тут же разорвало ветром, и сказал, жмурясь от удовольствия:

— Вот теперь похоже на дело. Настоящий север.

— Это ещё не дело, — ответил Лев, поправляя шапку. — Это только предисловие. Дело начнётся там, где кончатся дороги.

Ивдель не пытался понравиться. Он вообще не пытался ничего — просто стоял себе, тёмный, низкий, заснеженный, с редкими огнями в окнах и ощущением, что дальше населённость мира будет только уменьшаться, пока не сойдёт на нет совсем. Они провели здесь совсем немного — переночевали в каком-то общежитии для приезжих, где пахло щами и старыми половиками, — но и этого хватило, чтобы почувствовать смещение масштаба. Большой город остался далеко, за сотни километров, а впереди начиналась территория, где человек уже не главный. Где он — гость, и не самый желанный.

Утром группа выехала автобусом в Вижай, и дорога сразу стала иной — не городской, не пригородной, а вытянутой между лесом и снегом, с редкими избами, пустыми участками, где ничего не было, кроме белого поля и чёрной полосы леса на горизонте, и серым дневным светом, который в этих местах будто никогда не разгорается по-настоящему. Солнце здесь было не ярким шаром, а бледным пятном, которое поднималось низко и так же низко садилось, не успев толком согреть воздух.

Автобус трясло — рессоры были старыми, дорога разбитой, и каждую кочку чувствовали позвоночником. В проходе пахло валенками и соляркой, окна запотевали так быстро, что Тимур каждые десять минут рисовал пальцем в стекле стрелку на север — большую, жирную, с наконечником.

— Чтобы не потеряться? — спросила Вера, глядя на его занятие.

— Чтобы привыкнуть, — сказал он серьёзно. — Чтобы понять, куда мы едем. На юг я бы не так старательно рисовал.

В Вижае они задержались ненадолго — часа на три, пока договаривались о машине, — но посёлок успел показаться Мише странным. Не мёртвым, нет, просто крайним, как последняя ступенька перед тем, что уже нельзя назвать обычной жизнью. Здесь ещё были дома — бревенчатые, с наличниками, с дымом из труб, — были люди, ходившие по улице в ватниках и кирзовых сапогах, была собака, которая лежала на крыльце магазина и даже не лаяла на приезжих. Были чьи-то голоса, редкие, приглушённые расстоянием. Но всё это уже соседствовало с другой реальностью — лесной, далёкой, почти равнодушной к человеческим планам. За последним домом начиналось то, где человек уже не хозяин, а только прохожий.

— Отсюда назад всегда кажется ближе, чем вперёд, — сказал Лев, стоя на крыльце местного клуба и глядя на улицу, на лес за домами.

— Это философия? — спросил Юра, жующий бутерброд.

— Нет. Практика. Оглянись — дорога в город кажется простой. А впереди — ни черта не видно. И это не обман зрения. Так оно и есть.

К полудню стало ясно, что дальше их повезут на попутке — старым грузовиком с открытым кузовом, каким сюда возили то людей, то мешки с цементом, то дрова, то почту, не делая между ними большой разницы. Шофёр — мужик с лицом, выдубленным морозом, и руками, похожими на корни деревьев — равнодушно махнул в сторону кузова: «Полезайте, только ничего не поломайте». В кузов забирались с криком, со смехом, подавая друг другу рюкзаки, лыжи, палки, котелки, которые Юра умудрился уронить дважды. Артём снова пересчитал всех — вслух, по голосам, как в поезде, — и удовлетворённо кивнул.

Семён, уже устроившийся у борта на каком-то тюке, молча придерживал общий груз, не давая ему скатиться в угол. Нина завязывала шарф вокруг лица так, что оставались только глаза — узкие щёлки, — и выглядела так, будто готовилась не ехать, а воевать. Вера прижимала фотоаппарат под полушубком к животу, чтобы не застудить механизм. Олег заранее мрачнел от мысли, что после такой тряски придётся заново проверять половину поклажи: крупа наверняка просыплется, банки помнутся, а верёвки перепутаются.

Миша закинул вещмешок в кузов, опёрся руками о борт и подтянулся следом. В этот момент — когда он переносил вес тела на левую ногу, чтобы перекинуть её через борт, — его прострелило так явно, так остро, что он на секунду едва не сорвался обратно на снег. Боль была не тупой, не ноющей, а режущей, как будто кто-то вогнал под колено раскалённый штырь. Он стиснул зубы до скрежета, удержался, перевалился через борт и упал в кузов, больно ударившись плечом.

Саша, стоявший рядом, машинально подхватил его под локоть, поддержал.

— Осторожно, — сказал Саша без интонации, но в этом одном слове было и наблюдение, и вопрос, и молчаливое предложение помощи.

— Да зацепился просто, — быстро сказал Миша, отводя глаза. — За борт. Нога соскользнула.

Саша посмотрел на него с тем спокойным, немигающим вниманием, от которого трудно отделаться пустой фразой. Саша вообще умел смотреть так, что казалось: он видит не только твоё лицо, но и то, что у тебя внутри. И от этого взгляда нельзя было спрятаться за шуткой или за «всё нормально».

— Угу, — только и ответил он.

Это «угу» повисло в воздухе, как крючок, на который можно было надеть правду. Но Миша не стал. Он сел на дно кузова, вытянул ногу и отвернулся к борту, делая вид, что рассматривает лес за посёлком.

Грузовик тронулся рывком — шофёр не церемонился, — и ветер сразу ударил в лица, в щели между воротником и шеей, под рукава, под мех шапок. Заговорить стало трудно: слова вырывались изо рта и тут же уносились назад, обрывками, не долетая до ушей. Но от этого смех делался только громче — потому что в такой ситуации человек смеётся не от радости, а от избытка жизни, от того, что он ещё здесь, ещё едет, ещё может дышать этим ледяным воздухом.

Дорога шла через лесозаготовительные места — мимо бараков, почерневших от времени, мимо просек, где были свалены брёвна, похожие на гигантские спички, мимо тёмных полос леса, которые тянулись до горизонта, и чёрных речек под снегом, которые угадывались только по полосам кустов и низкому, спрессованному снегу над руслом. Всё вокруг выглядело временным и прочным одновременно — будто построенным наспех, на один сезон, но стоящим уже десятилетия. Будто люди, которые это строили, знали, что надолго не задержатся, но всё равно сделали на совесть, по-северному — грубо, но крепко.