Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 17)

— Успеем, — сказал Артём ровно.

Олег помолчал, переваривая этот ответ.

— Я не спорю.

— Знаю.

Это и было между ними главным: они часто звучали так, будто стоят на пороге спора, но на деле говорили об одном и том же разными способами. Олег проверял, Артём удерживал. Один не любил неопределённость, другой не позволял ей разрастись до паники. В этом балансе, хрупком и невидимом для посторонних, держалась их походная дружба.

К вечеру группа вышла туда, где уже нельзя было рассчитывать ни на лес, ни на естественное укрытие. Вокруг простиралось открытое плато — не ровное, а волнистое, с невысокими снежными валами, надутыми ветром за многие недели. Здесь ветер гулял свободно, не встречая преград, и казалось, что он никогда не стихает — просто меняет силу, как музыкант, перебирающий струны.

Место для палатки выбирали долго, почти без слов. Артём и Лев расходились в разные стороны, щурились, поднимали снег, чтобы понять направление потока, потом возвращались и коротко обменивались соображениями. Ветер тянул ровно, холодно, без истерики, но достаточно, чтобы чувствовать его через рукавицы и воротник — он находил каждую щель, каждую неплотно застёгнутую пуговицу.

Снег был жёсткий, податливый только на первый взгляд. Лопата входила в него с сухим, скрежещущим звуком, выворачивая плотные, слежавшиеся пласты. Пришлось утоптать площадку, подрезать склон, чтобы палатка стояла ровно, укладывать лыжи в качестве основы, закреплять оттяжки особенно тщательно — на такой открытости ветер мог сделать с тентом всё, что захочет. По тому, как работали люди — быстро, без лишних движений, с той сосредоточенной тишиной, которая бывает только когда усталость перешла в другую фазу, — было видно: они устали. Но никто не позволял себе той усталости, которая делает движения небрежными. Потому что в походе небрежность — это обморожение, это потерянная вещь, это трещина в безопасности.

Вера успела снять несколько кадров, прежде чем пальцы окончательно отказались слушаться. Она щёлкала затвором через рукавицу — снимки получались нечёткими, но ей было не до художественности. Ей хотелось запомнить: как Тимур, склонив голову, помогает Саше с лопатой, и снег летит из-под лезвия серебряной струёй. Как Нина, стоя на коленях, расправляет край палатки, и ветер треплет её волосы, выбившиеся из-под шапки. Как Юра, даже выдохшись до сипоты, ухитряется комментировать происходящее так, будто стоит не в промозглом ветру на краю мира, а в тёплой аудитории перед благодарной публикой.

— Если кто-нибудь после этого скажет, что отдых на природе полезен, — выговорил он сквозь дыхание, вбивая колышек в мёрзлый наст, — я лично его приведу сюда в воспитательных целях. И заставлю ставить палатку на этом ветре.

— Сначала доживи до воспитания, — сказала Нина.

— Ты в меня не веришь?

— Я в тебя верю. Я в твой язык не верю. Он тебя когда-нибудь подведёт.

— Мой язык — это моё всё, — парировал Юра, но сил на продолжение у него уже не было, и он только махнул рукой.

Когда палатка наконец встала, закреплённая на все оттяжки, все испытали то короткое, почти телесное облегчение, которое даёт даже тонкая тканевая защита посреди открытого склона. Снаружи ещё был ветер, ещё был снег, ещё была работа, которую надо было доделать, но внутри уже можно было согнуться по-человечески, снять рукавицы, выдохнуть и на несколько минут поверить, что вечер состоялся.

Ужин готовили в тесноте, привычной и уже почти домашней. Палатка, рассчитанная на четверых, вмещала девять, и это означало, что каждый лишний сантиметр был на счету. Рюкзаки стояли в ногах, мешки с продуктами висели на оттяжках, лыжи лежали под тентом, образуя дополнительный настил. Печка-буржуйка, установленная на расчищенном пятачке, гудела негромко, но уверенно, и её тепло, скупое и неровное, было самым ценным, что было в этом мире.

Запах горячего — гречневой каши с тушёнкой, подгоревшего хлеба, который Юра умудрился засунуть слишком близко к печке — быстро вытеснил мороз из памяти. Кто-то сушил носки, развесив их на верёвке под потолком, и от них шёл пар, смешанный с дымом. Кто-то растирал ладони — после того как снимаешь рукавицы, руки ещё полчаса помнят холод. Кто-то возился с ремнями, кто-то просто сидел, глядя в одну точку с той особой пустотой во взгляде, которая бывает после тяжёлого перехода, когда мозг отключает всё лишнее, оставляя только базовые функции: дышать, есть, смотреть.

И вот тут случилось то, ради чего, кажется, и стоило прожить весь этот день.

Юра, устроившись боком на свёрнутом спальнике, перебирал свои нехитрые пожитки и вдруг замер с видом человека, которого осенило.

— Товарищи, — сказал он торжественно, поднимая указательный палец, — нам срочно нужен печатный орган.

— Тебе нужен намордник, — автоматически отозвался Олег, не поднимая головы от своей кружки.

— Нет, именно печатный орган. Иначе кто зафиксирует величие нашего положения? Кто донесёт до потомков правду о наших подвигах?

— У нашего положения и так слишком много свидетелей, — сказала Нина. — Мы сами свидетели. И нам же потом стыдно будет перечитывать.

Но Вера уже поняла, к чему он клонит. Эта идея носилась в воздухе последние дни — желание записать, сохранить, превратить тяжёлый переход в историю, над которой можно будет смеяться потом, когда всё кончится.

— Боевой листок? — спросила она, откладывая кружку.

Юра посмотрел на неё с благодарностью человека, которого наконец поняли по-настоящему.

— Вот. Единственный культурный человек в этом палаточном аду. Вера, выходи за меня. Нет, сначала давай бумагу.

Идея прижилась мгновенно — именно потому, что была не обязательной. Усталые люди редко соглашаются на лишнее дело, если оно не обещает хоть какого-то внутреннего тепла. А шутка в походе — почти такое же средство выживания, как чай. Или как сухой носок. В реальной истории группы Дятлова похожий шуточный листок, созданный вечером 1 февраля, стал важным свидетельством того, что люди до последнего сохраняли нормальное настроение и чувство юмора. Они не ждали смерти. Они жили — смеялись, шутили, записывали, ссорились из-за каши и мирились за чаем.

— Название, — сказал Юра торжественно, оглядывая палатку так, будто выступал перед переполненным залом. — Нужен громкий заголовок. Чтобы внушало.

— «Смерть редактору», — предложил Олег.

— Олег, в тебе живёт административная жестокость.

— Она не живёт. Она трудится. Имеет право на отдых.

— «Вечерний хребет», — тихо сказала Вера.

Все на секунду замолчали. Снаружи ветер ударил в тент, и ткань коротко, звонко хлопнула, будто кто-то аплодировал.

— Красиво, — сказал Тимур.

— Слишком красиво, — возразил Юра, но тут же добавил: — Но мне нравится. Есть в этом что-то такое... горное.

— Потому что ты падок на чужие удачные мысли, — заметила Нина.

— Я коллективист. Мы все тут коллективисты. А коллективист обязан признавать гениальное в любом виде, даже если оно исходит от конкурента.

Вера достала из блокнота чистый лист — последний, который она берегла для чего-то важного. Тимур нашёл карандаш — короткий огрызок, заточенный с обеих сторон, потому что одна постоянно ломалась. Юра, мгновенно оживший, принял вид редактора крупного издания, чудом оказавшегося на краю мира среди людей, не понимающих масштаба его дара. Он даже кашлянул для солидности.

— Первая заметка, — объявил он, заложив руки за спину, — о героическом походе за дровами, в котором особенно отличился гражданин Дорин, скрывающий свою богатырскую сущность под обликом скромного и неприметного труженика лопаты.

Саша Дорин, сидевший у входа с задумчивым видом, даже не поднял головы.

— Не пиши чушь, — сказал он ровно.

— Скромность подтверждена, — немедленно отозвался Юра. — Это делает материал ещё ценнее. Скромный герой — находка для журналиста.

— А про тебя что писать? — спросила Нина. — Ты-то у нас герой какого жанра?

— Про меня — только правду и с глубоким уважением.

— Тогда места не хватит, — сказал Олег, и это был едва ли не самый длинный комплимент, который он когда-либо делал Юре.

Они начали придумывать вместе — сначала несмело, по одному предложению, с паузами, в которые слышно было только потрескивание печки. Потом с азартом, который всегда приходит, когда люди понимают, что им разрешено быть не только усталыми и замёрзшими, но и живыми. В листок пошли шуточные «заметки», крошечные реплики, пародии на походные распоряжения («Пункт первый: командир всегда прав. Пункт второй: если командир не прав, см. пункт первый»). Придумали выдуманные научные открытия о снеге, способном различать характер человека («Снег на гражданина Мезенцева реагирует повышенной скользкостью в целях воспитательного процесса»). И ехидные подписи под несуществующими фотографиями («На снимке: группа демонстрирует чудеса маскировки. Найти всех — приз — сухарь»).

В реальных дневниках и боевом листке группы Дятлова сохранились именно такие бытовые подробности, шутки и общий лёгкий тон. Никакой паники, никакого внутреннего разлада. Люди делали то, что делали всегда в походе: работали, ели, спали, смеялись.

Юра диктовал, размахивая руками так, что чуть не опрокинул кружку с чаем. Вера записывала красивым, ровным почерком, иногда поправляя его слишком эмоциональные формулировки. Тимур предлагал слишком восторженные варианты — «Великий переход в историю туризма!», — которые все тут же урезали до «Ещё один день прожит». Олег сперва сопротивлялся самой идее, ворча, что у них есть дела поважнее, чем «писать ерунду, которая займёт полпалатки», но потом неожиданно выдал лучший заголовок для раздела о запасах: «Учёт и контроль победят стихию». Нина смеялась тише всех, зато чаще остальных — смех у неё был негромким, почти беззвучным, но от него теплело в груди. Даже Семён, обычно державшийся в стороне от коллективных забав, сидевший в углу и молча сушивший портянки, один раз коротко сказал: