Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 16)

— Сообщаю, — сказал он, отряхивая шапку от налипшего за ночь инея, — если сегодня не будет подвига, я напишу жалобу в высшие туристические органы.

— Напиши сначала объяснительную за вчерашний героизм, — отозвался Олег Ярцев из глубины палатки, где он уже возился с мешками, перебирая содержимое с утра пораньше.

— За вчерашний героизм я себе уже всё простил. Мысленно. Торжественно.

— Это и пугает, — сказала Нина, натягивая сапоги и проверяя, не задубели ли они за ночь.

Нина Кравцова развязала мешок с продуктами — он стоял у входа, придавленный рюкзаком, чтобы ветер не унёс — и протянула Юре краюху хлеба, отрезанную ещё с вечера.

— Ешь молча.

— Ты не ценишь талант. Талант требует признания, а признание требует слов.

— Я его берегу от износа. Твой талант, — добавила Нина, — слишком громкий для такого раннего утра.

На этот раз смех получился легче, чем вчера. Он прошёл по палатке короткой волной — кто-то фыркнул в кружку, кто-то усмехнулся в воротник, Тимур даже хихикнул по-мальчишески звонко. Не потому, что опасность исчезла. Она никуда не исчезала — просто притаилась за ближайшим перегибом склона, зная, что своё время ещё придёт. Но человек не умеет долго держать в себе одинаковую тяжесть, если вокруг остаются свои люди, работа и день, который всё равно надо прожить от начала до конца. Психика берёт своё: она требует передышки, и если обстоятельства не дают её — она создаёт её сама, из шутки, из чая, из солнечного луча, пробившего облака на три минуты.

Артём Воронцов наблюдал за ними украдкой, пока натягивал ремни на рюкзаке — слишком туго, потом ослаблял, потом снова затягивал, добиваясь того единственного положения, при котором лямка не давит и не болтается. Настроение группы вернулось — не полностью, не без осадка, который ещё осядет на дне к вечеру, но достаточно, чтобы идти дальше без лишней внутренней скованности. Это его устраивало. В походе излишняя мрачность так же вредна, как беспечность. Когда человек слишком много думает о плохом заранее, он начинает тратить силы на то, чего ещё нет. А силы нужны будут на то, что есть.

— Вышли быстро, — сказал Артём, застёгивая клапан рюкзака. — Сегодня работаем ровно. Без рывков.

— Даже мне без рывков? — уточнил Тимур, поправляя лыжные крепления. В его голосе слышалось лёгкое разочарование — ему всё ещё казалось, что поход должен состоять из подвигов, а не из скучной ровной работы.

— Особенно тебе, — ответил Артём, и в этом не было ни насмешки, ни снисхождения. Только констатация факта: молодость горяча, а холод не любит горячности.

Тимур Адашев улыбнулся, будто это было не замечание, а особая форма доверия. Он всё ещё оставался самым молодым в группе и всё ещё старался заслужить право быть здесь не по возрасту, а по делу. Иногда это делало его слишком старательным — он брался за самую тяжёлую работу, не дожидаясь, пока попросят, перетаскивал лишние мешки, лез вперёд там, где можно было идти спокойно. Артём это видел. Лев Горин тоже видел, но вмешивался редко, считая, что молодой человек имеет право на свои ошибки, если они не угрожают группе.

— У новичков одна болезнь, — сказал Лев, поправляя крепление на своей лыже. Он делал это неторопливо, с той тщательностью, которая даётся многолетней привычкой. — Им кажется, что полезность измеряется скоростью. Кто быстрее, тот и лучше.

— А чем? — спросил Тимур, замирая.

— Тем, дошёл ли ты до вечера так, чтобы тебя не пришлось собирать по частям. И чтобы ты сам мог собрать кого-то, если понадобится.

Юра, уже закинувший рюкзак на плечи и теперь балансировавший, чтобы не упасть на скользком насте, тихо сказал Вере, оказавшейся рядом:

— Лев умеет поддержать человека так, что тому хочется срочно стать лучше. Безо всякого нравоучения. Просто скажет — и как будто стыдно оставаться прежним.

— Это потому, — ответила Вера, поправляя ремешок фотоаппарата под курткой, — что он никогда не говорит лишнего. Слова Льва — как гвозди: каждое на своём месте и держит то, что нужно.

— А я, выходит, говорю лишнее? — Юра притворно нахмурился.

— Ты производишь излишки. Но иногда без них тоже нельзя. Слишком правильная тишина давит.

— Спасибо и на этом, — сказал Юра с чувством собственного достоинства, которого на самом деле не испытывал.

Они двинулись ближе к полудню, когда северное солнце, так и не показавшись из-за горизонта, просто сделало свет чуть более терпимым. День был светлым, но без солнца — тот северный рассеянный свет, при котором всё видно и при этом ничто не кажется близким. Тени почти отсутствовали, предметы теряли объём, и лес на фоне неба выглядел не чёрным, а тёмно-серым, будто нарисованным углём на мокрой бумаге.

Снег на открытых участках лежал неровно, местами выдутый до жёсткой, почти стеклянной корки, местами собранный в низкие белые гребни, похожие на застывшие волны. Лыжи то скользили легко, то вдруг проваливались в рыхлые карманы, и тогда приходилось выдирать ногу с дополнительным усилием. Лес всё больше оставался позади. Не сразу, не заметно в одну минуту, а постепенно, как отступает берег, если долго плыть по реке и не оглядываться слишком часто. Сначала исчезли ели — они кончились первыми, не выдержав высоты и ветра. Потом стали реже лиственницы, их корявые стволы торчали из снега, как старые пальцы, сжимающие землю в последней судороге. А потом не осталось и их.

Вера шла в середине группы и время от времени доставала блокнот — маленькую, потрёпанную тетрадку в клеёнчатой обложке, которую она держала во внутреннем кармане телогрейки, чтобы чернила не замерзали. Она не писала на ходу — для этого нужно было снимать рукавицы, а на морозе это было слишком дорого. Но иногда, на коротких остановках, она успевала записать одно-два точных слова, чтобы не забыть. Она давно заметила: если не поймать впечатление сразу, к вечеру оно станет правильнее, но беднее. А ей хотелось не правильности, а живого следа — того, что потом, через годы, вызовет не объяснение, а ощущение.

Сегодняшний день был как раз из таких — не событийный, а внутренний. Никто не падал в трещину, не спорил всерьёз до хрипоты, не принимал драматических решений, которые меняют маршрут. И всё же в воздухе будто что-то менялось. Не в людях даже, а в самом отношении к пути. Поход переставал быть серией переходов, сменой картинок, чередой привалов и ужинов. Он становился чем-то более плотным, почти отдельной жизнью, у которой были свои законы, свои ритуалы, своё время.

Здесь уже не вспоминали город каждый час. Не думали постоянно о том, что осталось дома — о тёплых комнатах, о звонках, о привычной суете. Рюкзак, лыжи, снег, ветер, короткие привалы, горячий чай из одной кружки на двоих — всё это постепенно вытесняло обычную реальность, и Вера поймала себя на том, что уже с трудом представляет лицо собственной матери. Это было странное, почти пугающее открытие: как быстро человек отвыкает от дома, если вокруг нет ничего, кроме белого и серого.

— О чём пишешь? — спросила Нина, когда они остановились на короткий отдых за щитком из надувов — там, где ветер на минуту ослабевал.

— О том, что Юра опять врёт насчёт своей неземной выносливости, — ответила Вера, не поднимая головы.

— Это не ложь, а художественная версия событий, — тут же вмешался Юра, услышавший своё имя. Он стоял в двух шагах, опершись на палки, и его лицо под капюшоном было красным от ветра и усилий. — Художнику позволено преувеличивать. Это называется творческий метод.

— Тогда я тоже художник, — сказала Вера. — И мой метод — фиксировать реальность такой, какая она есть.

— Ты опасный человек, Вера. Ты лишаешь людей иллюзий.

— Иллюзии замёрзли ещё вчера, — заметила Нина.

Она улыбнулась и, поколебавшись секунду, всё-таки написала не про Юру. Написала: «Странно, как быстро человек перестаёт вспоминать тёплые комнаты, если рядом есть дорога. И как быстро он начинает считать нормальным то, что ещё неделю назад назвал бы адом». Потом перечитала и не стала вычёркивать. Только приписала внизу: «Наверное, это и есть поход».

После полудня склон стал ощутимее. Пологий подъём, который утром казался почти незаметным, теперь отзывался в ногах тянущей тяжестью, а в лёгких — коротким, рваным дыханием. Приходилось чаще смотреть под ноги, а не по сторонам, потому что наст скрывал неровности, и лыжа то и норовила уйти вбок, заставив перехватывать равновесие. Саша Дорин и Семён Арский, шедшие сзади, несколько раз без слов менялись местами, разбивая трудный участок по очереди. В таких вещах особенно ясно видно настоящую группу: не в разговорах у костра, не в торжественных обещаниях, а в том, как люди без команды забирают на себя тяжёлое, как подставляют плечо, когда никто не просит.

Олег, как всегда, считал не только километры, но и расход сил. Он шёл, слегка наклонив голову, чтобы ветер не бил в лицо, и время от времени поглядывал на компас, сверяя направление с картой, которую держал в голове.

— Если до вечера будет такой ветер, — сказал он, поравнявшись с Артёмом, — площадку под палатку придётся выбирать тщательнее. Нужно будет найти место за надувом, иначе ветер снесёт нас вместе с тентом.

— Будем выбирать.

— Я не о выборе, я о времени. На поиски хорошего места уйдёт лишний час. А час в конце дня — это час темноты и замёрзших пальцев.