Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 11)

Он ехал назад.

И именно в эту минуту, на скрипучих санях, под серым небом, между двух стен чёрного леса, Миша Белов понял, что их поход стал не его походом. Он остался зрителем, а не участником. Тем, кто будет ждать у телефона, тем, кто будет перебирать чужие рассказы, тем, кто не увидит перевала своими глазами.

Он заплакал — не от боли, не от жалости к себе, а оттого, что внутри вдруг стало слишком тесно для всего, что он не выговорил. Слёзы замерзали на щеках почти сразу, превращаясь в тонкие ледяные полоски. Ветер сдувал их, не давая упасть.

Извозчик не обернулся. Может, не заметил. А может, видел такое не раз и знал: человеку иногда нужно побыть одному, даже если он не один.

Лес медленно тянулся назад. Посёлок скрылся за поворотом. И мир стал состоять только из снега и тишины.

А девять человек уходили всё дальше на север.

Глава 4. «Граница леса»

После отъезда Миши день не стал тише — он стал суше. Как будто из воздуха вынули что-то человеческое, и оставили только путь, холод и необходимость двигаться вперёд. Такое случается в походах, когда группа теряет кого-то не в горах, а ещё на подступах: освободившееся место не заполняется пустотой, а затягивается работой. Никто не сказал этого вслух, но люди изменились в ту самую минуту, когда подвода скрылась за поворотом. Их стало меньше не только числом. Из общего ритма ушла одна пара лыж, один голос, одна доля нагрузки, и теперь этот пробел приходилось заполнять шагом, делом, расстоянием.

Артём Воронцов понимал: если позволить паузе разрастись, она превратится в настроение, а настроение в зимнем походе — роскошь, которую группа не может себе позволить. Настроение расслабляет, а расслабление на морозе убивает быстрее, чем любой буран. Поэтому он дал всем ровно столько времени, сколько нужно, чтобы пережить первую тяжесть — собраться внутренне, проводить глазами сани, вернуться мыслями к себе, — а потом коротко сказал:

— Собираемся. Через сорок минут выходим.

Тон был ровный, без нажима, почти будничный. Но именно так обычно и звучит настоящая команда — не громко, не пафосно, а окончательно. В этом тоне не было места спорам. Только факт: они идут дальше.

Сборы заняли меньше времени, чем можно было ожидать. Люди работали молча, с той сосредоточенностью, которая появляется, когда каждый лишний разговор кажется потерей тепла. Юра перекидывал груз, помогая Саше утрамбовывать мешки. Олег с Ниной сверяли аптечку и продовольствие, вполголоса пересчитывая банки и пачки. Вера застёгивала фотоаппарат в чехол, проверяя, не промёрз ли механизм. Лев натягивал лыжи и поправлял крепления с той неторопливой тщательностью, которая у него заменяла суету. Семён уже стоял у края посёлка, лицом к лесу, и ждал.

Артём прошёлся по комнате, забирая забытые мелочи: кружку Миши, оставленную на подоконнике, его рукавицу, засунутую между матрасами. Он сложил всё в отдельный мешок — потом, при случае, передадут. Это был жест не сентиментальный, а хозяйский. В походе каждая вещь на счету, даже чужая.

Они вышли из посёлка вдевятером. Лыжи скрипели на насте — звук был высоким, почти стеклянным, — палки уходили в снег с сухим, коротким хрустом. Рюкзаки сразу начали тянуть плечи тем знакомым, почти утешительным весом, который возникает только в начале настоящего хода. Этот вес говорил телу: забудь о городе, теперь ты работаешь.

За спиной оставались бараки с их низкими дымами, лай собак, редкие голоса, хлопанье дверей. Всё это быстро таяло за поворотами дороги, и уже через полчаса стало ясно: мир людей закончен. Дальше начинается другой.

Тайга встретила их без приветствия.

Здесь не было ничего театрального — никаких «мрачных чащ» из книг, никаких «зловещих теней» и «воющих ветров». Наоборот, лес выглядел деловито и равнодушно, как хозяин, который не прогоняет гостя, но и не приглашает его остаться. Ели стояли тяжёлые от снега, опустив нижние лапы до самой земли, как старики в неподвижных белых шубах. Стволы кедров и лиственниц темнели почти чёрным, лишь кое-где на коре желтели пятна лишайника. Внизу тянулись завалы — бурелом, коряги, занесённые кусты, сухие русла, над которыми приходилось угадывать безопасный проход не глазами, а опытом, чувствуя ногами, где наст держит, а где провалится. Всё вокруг не стремилось запугать человека. Оно просто не собиралось ради него меняться.

Юра Мезенцев шёл вторым за Артёмом и первые полчаса ещё держался в своём привычном режиме бодрой болтовни. Для него разговор был способом отогнать то, о чём не хотелось думать: пустоту позади, пустоту внутри.

— Если кто-нибудь когда-нибудь напишет, что зимняя тайга прекрасна и безмятежна, — сказал он, шумно переводя дыхание, — знайте: этот человек шёл налегке и за ним тащили чай. И сухари. И запасные носки.

— А если ещё и палки за него несли, — добавил Олег Ярцев сзади, не поднимая головы.

— Тогда это, наверное, был ты, — мгновенно отозвался Юра.

Обычно после такой реплики следовал бы смех — громкий, дружный, на весь лес. Но сейчас засмеялась только Вера, и то коротко, одним выдохом. Остальные просто улыбнулись в свои воротники, не открывая ртов, чтобы не терять тепло. Юра почувствовал это первым — ту особую тишину, которая не заполняется словами, — и умолк. Он шёл ещё с полкилометра, перебирая в голове шутки, которые никто не хотел слышать, и наконец сдался.

— Ладно, — сказал он уже сам себе. — Помолчу. Но это временно.

— Спасибо и на этом, — ответила Нина.

Нина Кравцова шла в середине группы, там, откуда лучше всего видно всех — и передних, и задних. Она удерживала тот темп, который в походе считается лучшим: не героический, от которого через час падают, и не ленивый, при котором мороз добирается до костей. А такой, при котором люди проходят далеко и сохраняют силы. Её лыжня была ровной, без рывков, дыхание — глубоким, но не шумным. Она замечала всё: как Тимур слишком часто переставляет руки на палках, как Саша без слов забрал часть общего груза, переложив себе на рюкзак чей-то мешок с крупой, как Семён стал ещё молчаливее обычного — его молчание было не усталым, а тяжёлым, будто он нёс что-то невидимое, кроме рюкзака. И как Вера иногда оборачивается — не резко, а плавно, скользя взглядом назад, — будто ждёт увидеть на белой дороге десятую фигуру, которая уже не догонит.

Сама Вера шла легко, хотя её лёгкость была обманчивой. Она не принадлежала к тем, кто сразу бросается тянуть самый тяжёлый участок пути, но умела распределять себя так, что к вечеру в ней оставалось больше точности, чем у иных более сильных людей. На ходу она успевала смотреть не только под лыжи, но и по сторонам: на затянутую льдом речку, по которой они шли часть пути, на синие тени под елями, на снег, слежавшийся волнами у корней, на редкие, почти стёртые следы зверя — может, зайца….

Потом, вечером, именно из таких мелочей она строила свои записи, и от этого дневник получался живым, а не служебным, не перечнем пройденных километров.

Лев Горин, как всегда, двигался ровно, будто его силы измерялись не километрами и не килограммами, а внутренним запасом спокойствия. В походе такие люди особенно ценны: они не задают темп, не кричат, не суетятся, но удерживают общий ритм уже одним тем, что не жалуются и не требуют к себе лишнего внимания. Тимур Адашев время от времени поглядывал на Льва так, как младшие смотрят на тех, у кого хотят незаметно учиться — не задавая вопросов, а просто запоминая, как тот ставит ноги, как держит палки, как дышит на подъёмах.

— Не семени, — сказал Лев, не оборачиваясь. — Лыжа любит длинный шаг, ты тратишь силы на лишние движения.

— Я не семеню, — возразил Тимур, но в голосе его не было уверенности.

— Тогда ты очень старательно не семенишь, — ответил Лев без усмешки.

Тимур фыркнул, но шаг выровнял, и через несколько минут сам почувствовал разницу: лыжи пошли легче, палки перестали путаться, и дышать стало как-то ровнее. Он хотел сказать спасибо, но не решился. В этой тишине слова казались лишними.

День тянулся медленно, с обычной северной упрямой монотонностью. Маршрут шёл через лес, по руслу реки, по участкам, где снег то держал, то проваливался под лыжей глубже, чем хотелось бы. Иногда приходилось выходить цепочкой на целину по очереди: первый идёт, проминает дорогу, следующие идут по его лыжне, экономя силы. Тогда каждая сотня метров ощущалась почти как отдельная работа, как маленькая победа над тяжестью и холодом. В такие минуты все разговоры исчезали сами собой, оставаясь только в дыхании, в скрипе креплений, в мерном втыкании палок, в коротких командах Артёма: «Правее», «Держи левее», «Стоп, яма».

К полудню остановились у «редколесья» — там, где старые лиственницы расступались, образуя небольшой ветровой карман. Саша и Семён быстро утоптали площадку, снег под ногами заскрипел, оседая. Нина достала хлеб и сало, нарезала его прямо на крышке котелка, не снимая рукавиц — пальцы быстро коченели на ветру. Олег вытащил флягу с чаем, всё ещё тёплым — термос держал тепло хорошо, — и начал разливать по кружкам, ворча, что Юра опять забыл свою и придётся пить из одной на двоих. Юра объявил, что официально выжил после утреннего перехода и теперь готов к подвигам, но никто не поверил, потому что он тут же попросил добавки.