Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 10)

Юра подошёл первым. Он неловко, как-то по-медвежьи, хлопнул Мишу по плечу и сказал, глядя куда-то в сторону:

— Ты это… лечись давай. Мы вернёмся — ты ещё успеешь нам надоесть.

— Очень смешно, — сказал Миша.

— Я стараюсь.

— Знаю.

Они обнялись коротко, по-мужски — несколько секунд, один удар по спине, — как будто и это нужно было сделать быстро, чтобы не давать чувствам слишком много места. Юра отстранился первым, и Миша увидел, что у него покраснели глаза. На морозе, конечно. Только на морозе.

Нина поправила у него воротник — жест, который она делала для всех, кто уходил, и от этого он не становился менее трогательным.

— Ты доедешь — сразу покажись врачу. Не в клуб, не домой, а сразу к врачу. Скажешь, что из похода, с севера, нога болит несколько дней.

— Угу.

— Не «угу», а покажись.

— Хорошо.

— Я серьёзно. — Нина посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько материнской требовательности, сколько вообще может быть у двадцатитрёхлетней девушки. — Если не покажешься, я сама тебя найду и отведу.

— Хорошо, — повторил Миша тише.

Вера ничего не говорила дольше всех. Она стояла чуть в стороне, теребя ремешок фотоаппарата, и смотрела на Мишу так, будто пыталась запомнить его лицо для будущих снимков, которых уже не сделает. Потом сняла с шеи шерстяной шарф, тот самый тёмный, в котором ехала всю дорогу, — длинный, тёплый, с вытертой бахромой, — и протянула Мише.

— Возьми.

— Зачем?

— Там на ветру продувает сильнее, чем здесь. У меня есть ещё один, в рюкзаке. А тебе в санях будет холодно.

— А ты?

— У меня есть ещё платок, — повторила она твёрдо.

Он хотел отказаться, сказать, что у него свой шарф, что не надо, что она сама замёрзнет. Но посмотрел на её лицо — спокойное, даже строгое — и понял: не надо. Надо взять. Не потому, что нужен шарф. А потому, что это её прощание. Её способ сказать то, что не выговаривается словами.

Он взял молча.

Лев протянул руку для рукопожатия — крепко, по-взрослому.

— Дома не молчи. Сразу скажи в клубе, что задержка возможна на несколько дней из-за дороги и погоды. Так надёжнее. И предупреди, что у нас всё в порядке.

— Скажу.

— И не выдумывай потом, что мог бы нас догнать.

Миша криво усмехнулся.

— Поздно. Уже выдумываю.

Лев кивнул, как будто это тоже было частью человеческой нормы, и отошёл.

Семён подошёл предпоследним. Он редко тратил слова на утешение, не умел и не любил говорить их вовремя и красиво. Но сейчас всё-таки сказал, глядя куда-то поверх Мишиной головы, в белое небо:

— Возвращаться тоже надо уметь.

Миша посмотрел на него удивлённо.

— Это ты меня утешаешь?

— Нет, — сказал Семён. — Говорю как есть. Возвращаться с полдороги труднее, чем не выходить. Потому что на это нужно больше мужества. Остаться — это просто. А повернуть назад, когда все идут вперёд, — это решение.

И почему-то именно эти слова, сказанные сухо, без пафоса, помогли больше остальных. Может, потому, что Семён не врал. Он никогда не врал.

Артём вышел последним. Некоторое время они просто стояли напротив друг друга. Ветер трепал полы их телогреек, снег бил в лица, лошадь переступала с ноги на ногу. Руководитель группы и тот, кого он сейчас оставлял позади. Не по жестокости. По необходимости.

— Сердишься? — спросил Артём.

— Да, — сказал Миша честно.

— Правильно.

— И на тебя, и на себя.

— На себя потом пройдёт.

— На тебя, надеюсь, тоже.

Артём улыбнулся краем рта — той своей редкой, почти незаметной улыбкой, которая появлялась только в самые трудные минуты.

— Когда вернёмся — поругаемся как следует. В клубе, при всех, чтобы свидетели были.

Это была хорошая фраза. Нормальная. Живая. Она предполагала будущее без всякой торжественности — обычное человеческое будущее, где есть место ссорам и примирениям. И потому Миша зацепился за неё почти с жадностью, как утопающий за соломинку.

— Договорились.

Артём протянул руку, но Миша не пожал её, а шагнул вперёд и обнял его сам — быстро, неловко, сдавленно, так, что хрустнули рёбра. На секунду оба замерли, и в этой секунде было всё: и общая дорога, которой не будет, и общий маршрут, который продолжится без него, и то, что не выговорить словами.

Где-то рядом щёлкнул затвор фотоаппарата.

Вера опустила камеру не сразу. Она стояла, прижав её к груди, и смотрела на них через видоискатель, хотя плёнка уже кончилась.

Этот миг потом останется с Мишей надолго — навсегда, на самом деле. Снег, падающий редкими крупными хлопьями, темнеющий лес за посёлком, пар из лошадиной морды, руки Артёма в шерстяных перчатках, лежащие на его плечах, лица товарищей — усталые, молодые, живые, смотрящие на него так, будто они уже знают то, чего он ещё не знает. Он тогда ещё не понимал, что именно в таком виде будет возвращаться к ним всю оставшуюся жизнь. В виде чёрно-белого снимка, который Вера потом напечатает в тёмной комнате и подарит ему с одной только подписью на обороте: «Возвращение».

Он забрался в сани осторожно, помогая себе руками, стараясь не наступать на больную ногу. Сани качнулись, лошадь фыркнула, извозчик что-то недовольно буркнул. Нога ныла тупо и тяжело, но теперь это уже не имело значения. Главное случилось не в теле, а в другом месте, глубже: он оставался, когда они уходили. Он был тем, кого оставляют.

Лошадь тронулась не сразу. Извозчик поправил вожжи, хлопнул себя по бокам, крикнул что-то горловое, и подвода медленно, со скрипом, пошла по укатанному снегу. Сани подпрыгивали на ухабах, и каждый толчок отдавался в ноге, но Миша почти не чувствовал боли — только смотрел назад, не отрываясь.

Они стояли все вместе. Девять человек.

Артём впереди, ссутулившись, засунув руки в карманы. Нина рядом с Верой, положив руку ей на плечо. Юра, который даже сейчас не умел стоять спокойно — переминался с ноги на ногу, дёргал головой. Лев с руками за спиной, как на смотровой площадке перед важным решением. Семён, чуть в стороне, широкий, неподвижный, как старый пень. Саша, тоже неподвижный, но по-другому — напряжённый, готовый к движению. Олег, который уже мысленно был на маршруте, перебирал в голове список. Тимур — самый молодой, ещё не научившийся прятать лицо, и потому его лицо было самым страшным: в нём читалась растерянность, почти испуг.

Девять.

Миша поднял руку — медленно, тяжело, как будто она весила не меньше, чем весь его рюкзак.

Они ответили почти одновременно. Кто рукой, кто кивком, кто просто шагнул вперёд.

Потом поворот дороги начал уводить подводу, и фигуры стали смазываться в бело-сером воздухе, терять чёткость, превращаться в тени. Последним исчез Артём — не потому, что стоял ближе, а потому, что Миша смотрел именно на него до тех пор, пока мог различать хоть что-то. Артём не махал, не кричал, просто стоял, и это было страшнее любых прощаний.

Когда группа скрылась за поворотом, вокруг сразу стало тише. Не буквально — скрип полозьев, фырканье лошади, ветер, всё это оставалось. Но исчез тот внутренний шум, который создают рядом свои люди. Та особенная частота, на которой работают знакомые голоса. И эта пустота оказалась страшнее боли. Страшнее, потому что боль была в теле, а пустота — там, где ещё вчера были голоса.

Миша натянул Верин шарф выше, до самого подбородка, почти до глаз, и отвернулся вперёд. Дорога лежала перед ним — та же самая, по которой они вчера ехали сюда, но теперь она была пустой. Ни смеха, ни споров, ни Юриных баек, ни ворчания Олега.

Дорога назад всегда кажется короче не потому, что путь знаком. А потому, что ты уже не едешь навстречу будущему — ты едешь от него. Будущее осталось там, за поворотом, в девяти спинах, уходящих в снег.

Он опустил ладонь в карман телогрейки, нащупал там случайно оставшийся сухарь — твёрдый, в крошках, — и вдруг понял, что не сможет его съесть. Не потому, что не хотел есть. А потому, что этот сухарь был частью общего запаса, частью того, что они делили на всех. И есть его одному, здесь, в санях, на обратной дороге, казалось предательством.

Где-то позади, за лесом и поворотами зимней дороги, девять человек сейчас собирались идти дальше без него. Они уже, наверное, застёгивали лыжи, проверяли крепления, перекидывали верёвки. Артём говорил короткие команды. Нина оглядывала всех с последней проверкой. Вера поправляла фотоаппарат. Тимур оглядывался на дорогу, ещё надеясь увидеть его, Мишу, бегущего следом.

Но он не побежит.

Сани скрипели, лошадь шла ровно, извозчик молчал. Лес стоял по обе стороны дороги чёрной, неприступной стеной. Снег падал всё гуще, закручиваясь в маленькие вихри между деревьями. Миша закрыл глаза и попытался представить, как они сейчас идут. Как палки уходят в снег, как лыжи скользят по насту, как дышит Артём в затылок Льву, как Юра, который никогда не умел молчать, всё равно что-то говорит, даже если никто не отвечает.

Но картинка не складывалась. Вместо неё была только пустота и холод, и боль в ноге, которая уже не казалась главной.