Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 9)

Только Тимур растерянно переводил взгляд с одного на другого, ещё слишком молодой для таких утренних развилок, когда от одного решения зависит весь дальнейший путь. Он хотел что-то сказать, но не знал что, и от этого его лицо сделалось жалким, почти детским.

Нина сунула Мише под мышку градусник — холодный, твёрдый, — и пока они ждали, комната жила тем особым, напряжённым ритмом, который бывает перед тяжёлым разговором. Все делали вид, что заняты сборами, но никто по-настоящему не собирался. Все ждали.

Температуры не было. Тридцать шесть и шесть. Это ничего не облегчало. Если бы был жар, можно было бы списать на инфекцию, на простуду, на что-то временное. А так — нога болела просто потому, что болела, без видимой причины, и это было хуже.

Нина осторожно, с той профессиональной лёгкостью, которая бывает у людей, много раз ощупывавших чужие ушибы и переломы, провела пальцами по лодыжке, по колену, по голени. Миша стиснул зубы так, что на скулах заиграли жилы, но не закричал.

— Всё, — сказала она. — Не трогаю. Можешь расслабиться.

Он расслабился не сразу. Челюсти болели от напряжения.

— Может, разойдётся, — сказал он глухо, сам не веря в собственные слова. — Первый день потихоньку, а там… Втянусь, разогреюсь — и пройдёт.

— Не разойдётся, — отрезал Артём.

Миша поднял на него глаза. В его взгляде было упрямство, но под ним — уже усталость, почти смирение.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, если сейчас уже так, на лыжне будет хуже. В десять раз хуже. Снег, ветер, перепады температуры, спальник на морозе — всё это работает против воспаления. А у тебя, скорее всего, именно оно.

— Я могу нести меньше. Пусть делят мой груз, а я пойду налегке.

— Дело не в грузе, — сказал Артём терпеливо, как объясняют ребёнку то, что ребёнок не хочет понимать. — Дело в том, что ты не сможешь держать темп. А в зимнем походе темп — это жизнь. Если ты начнёшь отставать, группа будет тебя ждать. Ждать на морозе — значит замерзать. Или разбиваться на две части, что ещё опаснее.

— Я не хочу оставаться.

Вот это прозвучало по-настоящему. Не как спор, не как аргумент, а как признание. Как крик, который не могли не услышать. Комната на секунду замерла, и даже Юра ничего не сказал, даже Тимур перестал переводить взгляд. Все понимали: речь давно уже не о боли и не о километрах. Остаться здесь — значило не просто сойти с маршрута. Это значило выпасть из общей судьбы группы в самом начале, стать тем, кто вернулся, пока остальные ушли дальше. Стать тем, кого вспоминают с сожалением, но быстро забывают в делах. А для человека, собиравшегося в этот поход не один месяц, писавшего списки, проверявшего снаряжение, перечитывавшего карты по ночам, подобное ощущалось почти как личный позор. Как поражение.

Артём сел на край соседней койки, рядом с Мишей. Не сверху, не командирским жестом — а рядом, на одном уровне. И заговорил тихо, почти доверительно, но в этом тоне не было сладости или фальшивого утешения. Была правда, сухая и горькая, как северный ветер.

— Слушай меня. Если ты пойдёшь так, как сейчас, ты задержишь всех. Не потому, что ты плохой или слабый, а потому, что твоё тело уже приняло решение. На первом же переходе станет хуже. Мы потеряем день, два, силы, темп, а потом всё равно отправим тебя обратно, только уже дальше и труднее. И тогда обратная дорога будет не посёлком и грузовиком, а волоком на санях через лес. Мне это не нужно. И тебе тоже.

— А если отпустит? — спросил Миша почти шёпотом.

— А если не отпустит? — Артём посмотрел ему прямо в глаза. — Ты готов рисковать не только собой, но и всеми нами? Если на перевале у тебя откажет нога, я должен буду отправить с тобой кого-то из группы. Или рисковать всеми, таща тебя на себе. У нас нет вертолёта, нет связи, нет дорог. Только лыжи и снег.

Миша молчал.

— Мне нужна не вера в чудо, — сказал Артём тише. — Мне нужна группа, которая может идти.

Эта жестокость была честной. Наверное, именно поэтому она резала сильнее, чем любая ложь. Если бы Артём утешал, оставлял лазейку, говорил «подумаем», «посмотрим», «может быть», всё было бы легче. Можно было бы цепляться за надежду, спорить, просить. Но он не имел на это права — как руководитель и как человек, который отвечал за остальных. Он уже принял решение. И Миша это чувствовал.

— Значит, всё? — спросил Миша.

Никто не ответил сразу.

Потом Лев сказал от окна, не оборачиваясь:

— Значит, ты возвращаешься, пока ещё можешь сделать это нормально.

Не «сходишь с дистанции». Не «выбываешь». Именно — возвращаешься. Слово было подобрано милосердно, почти ласково, но от этого не стало легче. Возвращаться — это когда есть куда. А у Миши был только этот путь вперёд. И теперь его у него отнимали.

Юра первым не выдержал. Он всегда не выдерживал первым, когда становилось тяжело.

— Чёрт, — сказал он, глядя в пол. — Чёрт, чёрт, чёрт. Жаль, конечно.

Нина обернулась к нему так резко, что он тут же замолчал. Не потому, что сказал что-то не то — он сказал именно то, что чувствовал. Просто некоторые банальные слова в такие минуты звучат особенно пусто. «Жаль» — это когда теряют варежку или когда кончается сахар. А здесь теряли человека.

Вера подошла к Мише и молча положила рядом на койку его кружку. В ней был уже тёплый чай — когда она успела налить, никто не заметил. Вера вообще умела появляться с нужной вещью в нужный момент, не привлекая внимания. Миша взял кружку двумя руками, больше чтобы чем-то занять пальцы, чем от жажды. Чай обжигал ладони даже сквозь эмаль.

— Я дотянул бы, — сказал он после долгой паузы. — До следующей стоянки точно дотянул бы.

— Да, — сказал Семён впервые за утро. Его голос прозвучал глухо, без интонации, но в нём не было ни жестокости, ни злорадства. — А потом мы дотягивали бы тебя.

Он не хотел обидеть. Семён вообще редко хотел обидеть — он просто называл вещи своими именами, и это иногда было больнее, чем умышленная грубость. В его голосе не было ни раздражения, ни упрёка — только усталый, прямой смысл человека, который видел такие ситуации не раз. Но именно эта прямота и добила остатки Мишиной внутренней обороны. Потому что Семён был прав. Он всегда был прав в таких вещах.

Миша опустил голову и долго смотрел в кружку, как будто на дне мог найти другой исход. Чай остывал, пар почти не шёл. В комнате стало тихо — той особенной тишиной, когда каждый думает своё, но все мысли сходятся в одной точке.

За окном светлело. Не сильно — на севере в это время года утро вообще мало похоже на утро, скорее на бесконечные серые сумерки, — но достаточно, чтобы разглядеть очертания посёлка. Посёлок просыпался всё отчётливее: хрустели шаги по насту, лаяли собаки — зло, по-утреннему, — ударила где-то металлическая дверь, заскрипел снег под полозьями. Мир снаружи жил своим порядком, равнодушный к тому, что внутри этой комнаты только что изменился весь состав будущего маршрута. Кому какое дело до чужой боли? У посёлка были свои заботы: дрова, вода, печки, работа.

Сборы шли медленнее обычного. Никто уже не шутил в полный голос. Даже Юра, стараясь облегчить обстановку, делал это вполсилы и сразу сам же гасил собственные фразы, понимая, что сейчас не время. Артём вышел договариваться насчёт обратной дороги для Миши — где-то на улице слышался его голос, ровный, деловой, без лишних эмоций. Олег занялся перекладкой груза: то, что должен был нести выбывший, нужно было сейчас же разложить по остальным. Это тоже оказалось болезненно реальным. Пока вещи лежали рядом, в Мишином рюкзаке, казалось, что вопрос ещё можно повернуть назад, что всё не окончательно. Но как только чужой мешок открывают и начинают делить по рукам — крупу, сухари, тушёнку, запасные носки, — судьба уже утверждена окончательно. Обратного пути нет.

— Давай сюда свёрток, — сказал Саша.

— И это тоже, — отозвался Олег, заглядывая в список. — Нет, фото не трогай. Это Верино.

— А моё не делите? — спросил Миша с кривой, горькой усмешкой, сам не понимая, зачем пытается шутить.

— Твоё мы тебе оставляем, — ответила Нина, не поднимая глаз. — Оно тебе ещё пригодится.

И снова стало тихо.

Через час всё было готово. Миша, собранный, бледный, с туго забинтованной ногой, сидел на койке и ждал. Ждал, когда его увезут. И это ожидание было хуже самой разлуки.

Когда вышли на улицу, мороз показался ещё суше и чище, чем утром. Он был не влажным, не липким, а каким-то стеклянным — воздух звенел от холода, и каждый выдох превращался в облако, которое тут же разрывало ветром. Снег под ногами скрипел так звонко, будто всё вокруг сделано из тонкого льда: дома, сараи, даже люди.

У крыльца уже стояла подвода — широкие сани, грубо сколоченные, с пахнущей дёгтем древесиной, с лошадью, которая терпеливо перебирала ногами и дышала паром из ноздрей. Извозчик, пожилой мужик в рваном полушубке, молча поправил упряжь и кивнул в сторону саней: мол, полезай, не задерживай.

Именно так, через ранний уход заболевшего участника, группа окончательно пошла дальше в вдевятером. Без Миши.

Миша стоял у саней в застёгнутой телогрейке, с небольшим грузом за плечами — тем, что ему оставили на обратную дорогу, — и никак не мог заставить себя поднять глаза на остальных. Ему всё ещё казалось, что если потянуть время, сказать ещё пару правильных слов, настоять, попросить, даже заплакать, если надо, — всё переменится. Но поход — не та область жизни, где побеждает желание. Здесь реальность груба и окончательна. Здесь нет места сантиментам, есть только расстояние, мороз и то, на что способно твоё тело.