Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 13)

Нина разлила кашу по кружкам — густую, пшённую, с тушёнкой, пахнущую дымом и чесноком.

— Ешьте молча, — сказала она, подавая каждому. — Сегодня все слишком разговорчивые.

— Это потому, что я замолчал, и пространство требует компенсации, — ответил Юра, но голос у него был уже не боевой, а усталый, почти домашний.

На этот раз смех всё-таки прошёл по палатке — короткий, тёплый, настоящий. Даже Семён едва заметно шевельнул уголком рта. Даже Артём, который весь день не улыбался, чуть расслабил плечи.

Потом разговоры стали редеть, как ручей в мороз. Кто-то уже залезал в спальник, кто-то ещё допивал чай, грея ладони о кружку. Снаружи темнело быстро и глубоко — на севере зимой сумерек почти не бывает, день просто выключают, и всё. Ветер шёл поверх деревьев ровным, низким гулом, ещё не опасным, но уже напоминающим о себе: я здесь, я есть, я никуда не ушёл. В такие часы лес кажется не защитой, а временной отсрочкой перед чем-то более открытым и жёстким.

Вера записала последнюю строчку, закрыла тетрадь и на секунду задержала ладонь на обложке, будто прощаясь с днём.

— Что пишешь? — спросил Тимур, выглядывая из спальника.

— Что дошли до границы леса.

— И всё?

— Иногда этого достаточно.

Артём поднял голову от своего ремешка.

— Этого всегда достаточно, если дошли вовремя.

Тимур кивнул, хотя вряд ли до конца понял смысл этой фразы. Молодость вообще редко понимает своевременность как ценность. Ей кажется, что главное — прийти, а не когда именно. Она не знает, как легко опоздать на полдня, и как трудно потом догонять не километры, а уходящее тепло.

Ночью, уже перед сном, когда все улеглись плотнее друг к другу — в палатке тесно, но так теплее, — а печка дышала слабо и ровно, догорая на последних поленьях, Вера долго не могла уснуть. Ей слышалось, как снег шуршит по тенту — мелко, настойчиво, будто кто-то проводит ладонью по ткани. Как кто-то во сне переворачивается на другой бок, бормочет что-то неразборчивое. Как Юра сопит чуть громче остальных — у него всегда так, когда он сильно устаёт. Как снаружи редкие деревья скрипят на морозе, и этот скрип похож на старые половицы в пустом доме.

Всё было обычным. Правильным. Походным.

И всё же внутри сидело смутное чувство, которое нельзя было ни объяснить, ни назвать. Не страх — страх был бы понятен, с ним можно справиться. Не предчувствие — предчувствие предполагает, что ты знаешь, чего ждать. Скорее ощущение, что они уже пересекли какую-то невидимую черту, хотя внешне ещё ничего не случилось. Просто день кончился не там, где начался, и это касалось не только карты.

Вера закрыла глаза и попыталась представить завтрашнее утро. Как они выйдут из палатки в серый свет, как закинут рюкзаки, как пойдут вверх, оставляя позади последние деревья. Как снег под ногами станет жёстче, а ветер — злее. Как где-то там, выше, их будут ждать только склон, небо и холод.

Она не знала, что именно этот лагерь у границы леса станет последним местом, где они все будут вместе — целые, неразделённые, ещё не тронутые тем, что ждёт впереди. Не знала, что завтра они заложат лабаз, оставят часть груза и пойдут дальше, туда, откуда не все вернутся. Не знала, что этот вечер — с кашей, с шутками Юры, с ворчанием Олега, с молчанием Семёна — будет последним, где все ещё были живы.

Она просто лежала в спальнике, слушала дыхание товарищей и ждала утра.

А утром им предстояло идти дальше.

К лабазу.

А потом — выше.

Глава 5. «Чужая тишина»

Утром лес дышал холодом и влажностью, которая ощущалась при дыхании.

Палатка за ночь напиталась дымом, теплом тел и той короткой походной близостью, которая возникает только в холоде, когда люди спят почти плечом к плечу и невольно дышат в один ритм. Снаружи было тихо — не по-настоящему тихо, а по-северному: снег сыпался с веток мягкими, почти неслышными комьями, где-то в глубине леса потрескивал промёрзший ствол — звук короткий, сухой, как выстрел из старого ружья, — ветер ходил высоко над кронами, ещё не касаясь земли, но уже давая о себе знать редкими, далёкими вздохами. В этой тишине уже чувствовалось что-то настороженное, как будто день не обещал быть лёгким и не считал нужным это скрывать.

Артём Воронцов проснулся раньше остальных. Он лежал в спальнике, не открывая глаз, и слушал, как печка остывает короткими металлическими вздохами — железо сжималось, постукивало, иногда издавало тонкий, жалобный звук, похожий на звон струны. Сон у него в походах всегда был неглубоким, как у человека, который даже ночью продолжает отвечать за направление, людей, погоду и завтрашний темп. Он никогда не просыпался отдохнувшим — просто переставал спать и сразу включался в работу. Это умение не имело названия, но в группе его ценили больше, чем любой другой навык.

Он осторожно, стараясь не разбудить соседей, выбрался из спальника, натянул телогрейку прямо поверх свитера, засунул ноги в холодные, окаменевшие за ночь ботинки и приоткрыл полог палатки. Снаружи воздух ударил в лицо упруго и свежо, с тем особым привкусом, который бывает только на рассвете в сосновом лесу — смола, снег и далёкий, едва уловимый запах гари от вчерашнего костра где-то внизу, в посёлке.

Он вылез наружу, застегнул полог за собой и почти сразу почувствовал ветер.

Пока ещё слабый. Не порывистый, не злой, а ровный, тягучий, какой бывает перед сменой погоды. Но ветер был не лесной — не тот, что путается в ветвях и теряет силу. Он шёл сверху, с открытого склона, и нёс с собой не запах хвои и прелых листьев, а пустоту. Ничего. Просто движение холодного воздуха, который ни разу не встретил преграды.

На краю стоянки снег лежал чисто и ровно, только возле палатки был втоптан сапогами и лыжами в серую кашу. Деревья здесь уже редели, стояли пореже, чем вчера, а между ними открывались белые просветы к склону — сначала узкие, как щели между пальцами, потом всё шире. Там, выше, воздух казался другим — более пустым, более подвижным, как будто он не дышал, а ждал. Артём посмотрел в ту сторону и прищурился. Небо было светлым, почти чистым, только на самом горизонте наливалась лёгкая синева, но это ничего не значило. В таких местах плохой день не всегда приходит с тучами; иногда он начинается просто с ветра.

Сзади зашуршала ткань палатки — кто-то ворочался, потом тихо выругался, и через минуту полог откинулся.

— Ты чего один? — спросила Нина, выбираясь наружу и сразу кутая шею шарфом, натягивая его до самого носа.

— Смотрю, — ответил Артём, не оборачиваясь.

— И что видно?

— Пока — ничего хорошего и ничего плохого. Значит, обычное утро. — Он помолчал, потом добавил: — Обычное для зимы на севере.

Нина встала рядом, наступив сапогом в его след. Волосы у неё выбились из-под шапки тонкими тёмными прядями, на ресницах сразу легла изморозь — белая, почти незаметная, но холодная. Она тоже посмотрела вверх, туда, где лес уже не защищал, а только обозначал свою близкую границу чёрными зубцами стволов на белом фоне.

— Ветер усиливается, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Да.

— Пойдём всё равно?

— Пойдём.

Это решение не требовало обсуждения. Пока погода позволяла ход — а ветер пока был терпимым, а видимость достаточной, — группа должна была двигаться. В походе слишком многое держится на простой дисциплине: не драматизировать заранее, не отменять день из-за одного дурного ощущения, не путать осторожность с пассивностью. Но Нина знала Артёма достаточно давно, чтобы понять по одному короткому «да», что внутренне он уже начал считать варианты. Просчитывать, как далеко они смогут зайти, где придётся развернуться, сколько времени уйдёт на возвращение. Она не спросила его об этом — лишнее. Командир имеет право на тишину.

Когда остальные выбрались наружу, стоянка ожила почти сразу — тем деловитым, слаженным шумом, который бывает только у людей, привыкших к холоду и дороге. Саша Дорин и Семён Арский, не сговариваясь, занялись печкой и дровами: Саша рубил щепки, Семён разжигал бересту, и через минуту из трубы уже потянулся тонкий, сизый дымок. Олег Ярцев, щурясь от холодного воздуха и поправляя очки, которые запотевали каждые две секунды, первым делом полез к мешкам, проверяя, всё ли после ночи осталось сухим и на месте. Его пальцы в рукавицах двигались быстро, привычно, перебирая верёвки, мешки, коробки.

— Крупа на месте, — сказал он сам себе. — Тушёнка на месте. Сухари на месте. Аптечка…

— Аптечка на месте, — закончила за него Нина. — Ты её вчера трижды проверил.

— Сегодня четвёртый раз не помешает.

Юра Мезенцев, как обычно, начал говорить раньше, чем окончательно проснулся. Он вылез из палатки с растрёпанными волосами, с красным от сна лицом и с выражением человека, который ещё не понял, где находится и зачем встал. Застёгивая ватник, он перепутал пуговицы, и воротник съехал набок, открывая шею.

— Сообщаю, — сказал он, зевая в кулак, — мне снилось, что я ем белый хлеб с маслом. Настоящий. С хрустящей корочкой.

— Это не сон, а измена маршруту, — отозвался Олег, не поднимая головы.

— Почему это?

— Потому что в наших условиях ты должен был видеть во сне крупу. Пшённую. С комочками.

— Я и видел крупу, — обиженно сказал Юра. — Но потом проявил силу характера и трансформировал её в хлеб с маслом. Это называется творческий подход.