Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 14)

— Это называется голодные галлюцинации ещё до выхода, — заметила Нина.

Вера, сидя на рюкзаке у входа в палатку, тихо улыбнулась и записала что-то в тетрадь — короткими, быстрыми значками, понятными только ей одной. Она вообще любила записывать такие утренние разговоры: в них была та неподдельная, невыдуманная жизнь, которая потом, через годы, казалась теплее и значительнее, чем любые торжественные речи. Тимур, ещё совсем не научившийся прятать настроение — оно всегда было у него написано на лице, как у мальчишки, — выглядел странно счастливым. Глаза блестели, на щеках горел румянец, и он то и дело поглядывал вверх, на край леса, как человек, который устал, замёрз, спал на жёстких ветках, но всё равно чувствует себя именно там, где и хотел быть.

После завтрака — каши с тушёнкой, такой густой, что ложка стояла, и чая, сладкого, почти приторного, — Артём развернул карту прямо на свернутом чехле от лыж. Бумага зашуршала, края завернулись, и он придавил их кружкой с остатками чая. Все подтянулись ближе, привычно образовав вокруг него полукруг — кто стоя, кто на корточках, кто присев на рюкзак. От этой сцены в Вере каждый раз возникало одно и то же чувство: будто карта в походе — не бумага, не схема, не набор линий и значков, а временная форма будущего, которая ещё может измениться в любую сторону. Ещё можно повернуть, ещё можно выбрать другую ложбину, другой склон, другой день. Но стоило Артёму провести по ней пальцем, как будущее становилось решением.

— Идём вверх, — сказал он. — Выходим через полчаса. Часть груза закладываем здесь — лишнее не тащим на склон. Работаем быстро и чисто. Если ветер на открытом участке будет хуже, чем сейчас, спускаемся обратно и ночуем ниже. Никаких «попробуем пройти ещё немного». Услышали?

— Услышали, — сказал Лев.

— То есть подвиг отменяется? — спросил Юра с наигранной грустью.

— Подвиг у нас один: не быть идиотами, — ответил Артём, складывая карту. — Всё остальное приложится.

— Очень скучная героика, — вздохнул Юра.

— Зато долговечная, — заметил Лев, затягивая лямки рюкзака.

Они вышли после коротких, слаженных сборов — без суеты, без лишних криков, с той молчаливой согласованностью, которая появляется у группы, прошедшей не один день вместе. Лес ещё сопровождал их, но уже не укрывал по-настоящему. Тропа шла вверх, постепенно, без резких подъёмов, но каждый десяток метров отдавался в ногах тяжестью. Снег местами был плотным, утоптанным ветром, местами рассыпался под лыжами, обнажая невидимые бугры. Под лыжами всё чаще чувствовалась не мягкая лесная подушка, а наст, схваченный морозом — жёсткий, звонкий, на котором лыжи скользили с сухим, металлическим шелестом.

Группа растянулась ровно настолько, насколько позволяло движение. Артём и Лев шли впереди, прощупывая путь, выбирая направление. За ними — Юра и Тимур, потом Вера и Нина. Чуть сзади, с интервалом в несколько метров, — Саша и Олег. Семён держал замыкание с той неторопливой, тяжёлой надёжностью, которая сама по себе была формой контроля. Он не командовал, не подгонял, но его присутствие на последнем месте давало каждому ощущение, что никто не отстанет.

Сначала всё шло хорошо.

Даже слишком хорошо для тревожного утра.

Солнца не было — только ровный, рассеянный свет, который лился с неба, как сквозь матовое стекло, — но мороз был терпимым, градусов двадцать пять, может, двадцать восемь. Ветер оставался неприятным, но не злым: он дул сбоку, заставляя щуриться и отворачиваться, но не сбивал с ног и не выстужал дыхание. Тимур время от времени оборачивался вниз, туда, где между деревьями уже пряталась их ночная стоянка, и каждый раз видел, как она становится меньше — сначала россыпь тёмных пятен, потом одно пятно, потом ничто.

— Отсюда лес кажется маленьким, — сказал он однажды, когда они остановились на короткий перекур.

— Это ты большой, — ответил Юра, тяжело дыша. — От гордости.

— Я серьёзно. Смотри, как далеко видно. А внизу — как будто игрушечный.

— И я серьёзно. В походе человек сначала думает, что он большой и сильный. А потом выясняет, что он ещё меньше, чем ему казалось. И что лес, наоборот, большой.

Нина фыркнула в шарф.

— Какая редкая философия от тебя с утра пораньше. Это ты сегодня выспался?

— Это я ещё голодный, — ответил Юра, не обижаясь. — Голод проясняет мысли.

— Твои мысли проясняет только полный котелок, — сказал Олег сзади.

— И это тоже.

Чем выше они поднимались, тем ощутимее менялся звук мира. В лесу всегда есть внутренний объём: шорох веток под одеждой, приглушённый скрип лыж, снег, срывающийся с еловых лап, трение ткани о ткань, дыхание, которое как будто тоже удерживается стволами, не улетает сразу. Здесь, на открывающемся участке, где деревья становились всё реже, а пространство — шире, всё стало звучать иначе. Пространство распахнулось, и любой звук тут же уносило, растягивало, растворяло в воздухе, как соль в воде. Даже голоса сделались короче, обрывистее. Человек говорил — и сам же слышал, как слова становятся лишними, ненужными этому месту.

Именно тогда Вера впервые подумала, что выше границы леса тишина совсем другая.

Не спокойная, не мирная, не та, что в горах, когда снег и небо смыкаются вокруг тебя и ты чувствуешь себя маленьким, но не одиноким.

Нет.

Здесь тишина была чужой.

Они вышли к месту, где склон уже не оставлял сомнений: дальше начинался безлесный участок. Последние деревья стояли в полсотне метров внизу — корявые, обломанные ветром, с красными пятнами обнажённой древесины на стволах. А впереди простиралось только белое поле, плавно поднимающееся к гребню, и небо над ним — такое же белое, без единой границы.

Здесь ветер ударил по-настоящему. Не порывами, не короткими злыми рывками, а широкой, непрерывной силой, от которой хочется сразу пригнуть голову, сильнее упереться палками и меньше тратить дыхание на разговор. Он был ровным, как течение реки, и так же неумолимым. Тимур, вышедший чуть в сторону от лыжни, тут же вернулся ближе к остальным, инстинктивно ища укрытия за спинами товарищей. Юра поднял воротник до самых глаз, и только нос торчал наружу — красный, блестящий.

— Вот теперь похоже, что нас здесь не ждали, — крикнул он, и его голос тут же унесло в сторону, превратив в обрывок звука.

— Нас нигде не ждут, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Поэтому идём быстро и без лишних остановок.

Они сделали ещё несколько сотен метров. Видимость пока держалась — можно было разглядеть склон на полкилометра вперёд, — но снег уже начинало тянуть по поверхности длинными белыми полосами, похожими на змей. Позёмка поднималась от земли, хотя небо оставалось чистым. Под ногами шёл не глубокий рыхлый снег, к которому можно привыкнуть и который можно продавить, а выдутый, жёсткий, местами почти стеклянный наст. Лыжи скользили по нему с неприятным, визгливым звуком, и каждый шаг требовал чуть больше усилий, чем в лесу.

Слева и справа пространство теряло привычные опоры. Не было деревьев, не было кустов, не было теней, которые могли бы служить ориентирами. Только снег, только ветер, только ровный, давящий свет. Открытая местность всегда действует на человека странно: вроде бы обзор шире, а ориентиров меньше. Вроде бы всё видно, а понять, где ты, становится почти невозможно. Глаза начинали уставать, ища то, чего нет.

Артём остановился первым.

Он просто поднял руку — и вся группа замерла, как по команде. Ветра не слышно было в этом жесте, но все почувствовали его. Группа сжалась вокруг него плотнее, чем требовалось для простого привала. Так всегда бывает, когда люди чувствуют решение ещё до того, как оно произнесено. Когда воздух становится слишком тяжёлым для слов.

— Дальше смысла нет, — сказал Артём.

Юра сразу перестал шутить. Он просто замолчал — впервые за всё утро — и его лицо под воротником сделалось серьёзным, почти хмурым. Тимур молчал, глядя мимо всех вверх, как будто хотел увидеть там, на склоне, аргумент против этих слов, доказательство, что можно пройти ещё немного, ещё сотню метров. Но склон не давал подсказок. Он просто лежал, белый и пустой, и не собирался никого убеждать. Олег коротко прищурился, оценивая снег и ветер — профессиональным, тренированным взглядом человека, который привык считать не километры, а возможности, — и кивнул сам себе, словно уже пришёл к тому же выводу на полминуты раньше.

— Закладываем ниже? — спросил Лев.

— Да. Возвращаемся к границе леса. Делаем лабаз там, где можно работать без этой дряни, — Артём кивнул в сторону ветра.

— А завтра? — тихо спросил Тимур, и в его голосе прозвучало то, что он пытался скрыть: разочарование.

Артём посмотрел на него спокойно, без раздражения, но и без снисхождения — как взрослый на ребёнка, который задал правильный вопрос, просто ещё не знает, что ответ будет невесёлым.

— Завтра будет завтра. Сегодня мы сделали, что могли. И вовремя остановились.

В этом ответе не было ни жестокости, ни мягкости. Только походная правда: плох тот маршрут, где человек начинает спорить с сегодняшней погодой во имя завтрашних фантазий. Плох тот командир, который ведёт группу туда, где ветер уже говорит «нет».

Спуск занял меньше времени, чем подъём, но отнял больше внутреннего напряжения. Возвращаться даже на несколько сотен метров всегда неприятно: телу кажется, будто оно уступает, сдаётся, хотя на самом деле просто выбирает разумное. Юра шёл молча, уставившись в спину Артёму. Тимур тоже молчал, и его молчание было тяжелее любого разговора. Только Вера, уже ниже, у первых деревьев, позволила себе наконец выдохнуть по-настоящему — глубоко, всей грудью, — и ощутить, как сильно верхний ветер за несколько минут выстудил лицо. Щёки горели, губы потрескались, и соль от выступившей на лбу испарины щипала кожу.