Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 1)
Татьяна Осина
Ночь на перевале
От автора.
Эта книга — не документальное расследование и не историческая хроника. Она родилась из желания не просто пересказать известные факты трагедии, случившейся на перевале Дятлова в 1959 году, а попытаться прожить ту ночь вместе с теми, кто её пережил.
Я опиралась на доступные материалы дела, протоколы осмотра, заключения экспертов, свидетельства поисковиков и родственников, а также на многочисленные реконструкции, созданные исследователями за прошедшие десятилетия. Каждая деталь — расположение палатки, найденные вещи, позы погибших, характер травм, следы на снегу — взята из реальных источников. Я старалась быть максимально точной там, где точность возможна.
Но главное в этой истории не улики. Не версии. Не загадка, которая уже полвека будоражит умы. Главное — девять человек, которые шли на север, верили в дружбу, мерзли, шутили, спорили, любили жизнь и не собирались умирать. Они были живыми — со своими характерами, слабостями, упрямством, страхами и надеждами.
Именно поэтому в книге есть то, чего нет в протоколах: диалоги у костра, внутренние монологи, минуты отчаяния и редкие проблески юмора, тяжесть выбора, когда надо решить, кому идти вверх, а кому оставаться в овраге. Всё это — художественный домысел. Но домысел, который, как мне кажется, не искажает правду, а наоборот, приближает к ней. Потому что правда не только в том, как человек умер, но и в том, как он жил в свои последние часы.
Я не берусь утверждать, что всё происходило именно так, как описано здесь. Никто не может этого знать. Я лишь попыталась, собирая по крупицам характеры участников группы из их писем, дневников, воспоминаний современников, создать образы, которые позволили бы читателю увидеть за газетными заголовками и протоколами живых людей.
Некоторые сцены могут показаться слишком жестокими или безнадёжными. Но такова была та ночь. Я не хотела смягчать её ради утешения. Уважение к памяти погибших, на мой взгляд, заключается не в том, чтобы приукрашивать их последние минуты, а в том, чтобы не отворачиваться от них.
Эта книга — реконструкция. Вымысел, основанный на фактах. Я прошу читателя помнить об этом и воспринимать текст как попытку диалога с прошлым, а не как истину в последней инстанции. Имена героев изменены.
Если после прочтения вам станет немного теплее думать о тех девяти как о людях, а не как о загадке — значит, цель достигнута.
Пролог. «Палатка на склоне»
Ветер на горе не свистел — он тёрся о снег, как тупое лезвие о кость. Из-за этого звук стоял ровный, давящий, и казалось, будто сама высота дышит сквозь зубы: медленно, с хрипом, не выпуская тёплого воздуха обратно. Температура упала до минус тридцати пяти ещё вчера, но сегодня мороз словно решил напомнить, кто здесь хозяин. Он заползал под любую щель, вымораживал слёзы на ресницах за полминуты, превращал выдох в ледяную крошку, которая тут же оседала на воротнике колючей изморозью.
Павел Корнеев шёл первым уже почти час, вглядываясь в белую пустоту так напряжённо, что начинало ломить глаза. Снег слепил даже сквозь очки — нестерпимо, будто гора не хотела, чтобы их кто-то разглядывал. Позади, в нескольких шагах, тяжело дышал Егор, и его дыхание было похоже на работу старого насоса: с присвистом, с надрывом, с короткими паузами, когда он на секунду замирал, пережидая особенно сильный порыв. Ещё дальше брели двое из вспомогательной группы — Павел слышал их редкие шаги, но уже не различал голосов. Ветер съедал всё, кроме самого необходимого для выживания. И сейчас Павлу всё чаще казалось, что он один. Что группа давно рассыпалась по склону невидимыми тенями, и каждый тащит свою лямку одиночества.
Склон был пустым, неживым, упрямым. Ни дерева, ни камня, ни даже трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом и сказать себе: «Я здесь, я вижу что-то, кроме белого». Только наст, жёсткий, как стекло, и поверх него тонкая крупа снега, которую ветер гонял змеиными полосами. Павел уже хотел снова остановиться и поднять руку, чтобы перевести дух и оглядеться, но что-то заставило его сделать ещё десять шагов. Потом ещё десять. А на двадцатом он заметил впереди что-то тёмное.
Сначала он решил, что это занесённый снегом кустарник — хотя какой кустарник на этой высоте? — или обрывок брезента, принесённый ветром за многие километры. Но пятно не двигалось. Оно лежало наискось к склону, слишком правильно, слишком упрямо не сливаясь с белизной. Слишком тёмное для камня, слишком угловатое для осыпи. Павел прибавил шаг, провалился по щиколотку в рыхлый карман, выругался сквозь примерзшую к губам ткань балаклавы и вдруг понял, что смотрит не на обрывок, не на куст, не на тень от облака. Он смотрит на палатку.
— Есть! — крикнул он, сам не узнавая своего голоса. Голос прозвучал сипло, коротко, как удар топора по сухому дереву. Павел даже испугался на секунду, что никто не услышит, но Егор почти сразу оказался рядом. Тяжело дыша, сбивая рукавицами снег с лица, он встал плечом к плечу и молча уставился туда же.
Они не побежали — на таком ветру и таком снегу не бегут, — но пошли быстро, короткими рывками, низко наклонив головы, будто в лобовую атаку на пулемёт. Каждый шаг давался с боем: наст держал не везде, иногда нога проваливалась по колено, и тогда приходилось выдирать её, тратя драгоценное тепло на лишнее движение. Чем ближе они подходили, тем яснее становилось: это именно та палатка, которую они искали все эти дни, вытягивая след за следом, догадку за догадкой, почти уже не веря, что гора позволит им решить ее.
Она стояла не так, как должна стоять палатка живых людей. Один край был придавлен снегом, другой вылезал наружу перекошенным горбом. Растяжки местами ещё держались, местами ушли в наст намертво, как похороненные верёвки. Ткань обледенела и потемнела, словно успела состариться за одну ночь — потрескалась, задубела, стала похожа на старую кожу. Павел обошёл её сбоку, стараясь не наступать на шнуры, и замер так резко, будто наткнулся на невидимую стену.
На скате темнели длинные неровные прорези.
Не порывы, не случайные дыры, не след когтей или острых камней — именно разрезы. Ткань была распорота так, будто кто-то очень спешил выбраться наружу и не хотел тратить ни секунды на вход. Края ткани загнулись внутрь, значит, резали изнутри. Павел нагнулся, тронул край рукавицей и почувствовал, как ткань ломко хрустит от мороза. Хруст был похож на звук тонкого льда под сапогом. Брезент промёрз насквозь и держался только на честном слове.
— Господи… — выдохнул Егор за его спиной. Голос у него сел — то ли от холода, то ли от того, что увидел. — Они что, сами?
Они переглянулись, и в этом взгляде было то, о чём оба ещё не хотели говорить вслух. Если люди резали палатку сами, значит, уходили не потому, что кто-то не пустил их внутрь. Значит, страшное было у них над головами, внутри, вокруг — в ту минуту, когда они ещё были все вместе. Когда ещё можно было что-то решать. Когда ещё были живы.
Павел присел у самого длинного разреза и заглянул внутрь. Сначала он не понял, что видит. Глаза ждали людей, движения, хотя бы тени лица, хотя бы руки, протянутой навстречу. Но палатка была набита только вещами. Одеяла, сваленные комом в углу, — три, четыре, пять штук. Рюкзаки, стоящие ровно, будто их хозяева только что вышли помочиться и вот-вот вернутся. Чья-то меховая куртка, брошенная поверх спальника. Кружка, лежащая на боку, и рядом с ней ложка, примерзшая к полу. У входа — обувь. Одна пара, вторая, третья. Валенки, ботинки, лыжные ботинки, все аккуратно, даже не разбросаны, а так, как ставят перед сном. Так не уходят в ночь. Так вообще не уходят.
Он осторожно просунул руку в разрез — брезент скрипнул, не пуская, но потом поддался — и отодвинул край ткани. Внутри пахло не жизнью и не смертью, а холодом, брезентом и чем-то давно остывшим, как бывает в пустом доме после того, как догорели последние дрова в печи. На самом дне лежала фляга, рядом — свёрток с продуктами, чуть дальше — фонарь. Павел потянулся к фляге, тряхнул — внутри что-то плескалось. Вода? Спирт? Не важно. Всё это было на месте. Всё это было оставлено так, будто люди собирались вернуться через несколько минут. Или через час. Или просто вышли посмотреть на погоду.
Но они не вернулись.
— Вещи здесь, — сказал Павел глухо. Он вытащил руку и посмотрел на свою рукавицу: на ней осталась тонкая корка льда от прикосновения к ткани. — Почти всё здесь. Обувь. Еда. Тёплое.
Егор не ответил. Он стоял, глядя вниз по склону, туда, где белая пустота медленно уходила к тёмной полосе леса. Лес был далеко — километра два, может, три, но на этой высоте и таком морозе три километра по открытому склону превращаются в вечность. Павел тоже посмотрел туда и только теперь заметил едва различимые углубления на снегу. Не следы в обычном смысле — ветер и наст сделали своё дело за несколько дней, — а будто сбивчивую, почти стёртую память о том, что отсюда вниз когда-то ушли люди. Несколько человек. Вместе. Без лыж. Без валенок. Без половины одежды, которая осталась здесь, в палатке.
Павел выпрямился так резко, что закружилась голова. Он постоял секунду, пережидая, пока мир перестанет качаться, потом глубоко вдохнул морозный воздух и почувствовал, как лёгкие обожгло изнутри. Мороз мгновенно вошёл под воротник, добрался до шеи, до груди, но он почти не почувствовал его. Внутри, под рёбрами, поднималось другое — тяжёлое, липкое, как расплавленный свинец, понимание.