Татьяна Осина – Кубанская вода (страница 6)

Через двадцать минут у Зорина был пакет с диском, пломбой и подписью: архивный фрагмент с оплатой и выходом человека в сторону старого ряда. И рядом — бумага, от которой хотелось улыбнуться, но было не до этого: журнал обращений по обслуживанию камер.

В журнале стояла отметка за вчерашний день: “проверка соединения, камера коридор-2, инициатор — служба эксплуатации вокзала”. Время —19{:}10. За полчаса до оплаты ячейки.

— Кто конкретно инициировал? — спросил Зорин.

— Эксплуатация, — повторил начальник смены и поднял брови. — Они у нас отдельные. Хотите — дам телефон инженера.

— Дайте фамилию и письменное подтверждение, — попросил Зорин. — И контакты подрядчика, кто делал “проверку”.

Теперь раздражение стало заметным. Не потому, что вопрос был сложный — потому что вопрос становился опасным.

На выходе из вокзала Зорин остановился у машины и сразу набрал транспортника, который помогал с организацией.

— Мне нужен инженер эксплуатации вокзала и объяснение, почему именно в 19{:}10 проверяли камеру, которая “случайно” пропала на нужный интервал, — сказал Зорин. — И ещё: по оплате ячейки есть кадр человека. Нужна база пропусков или список сотрудников, кто носит печатку, если такое вообще возможно.

— Печатку? — переспросили на том конце. — У нас один такой любитель есть… из подрядчиков. Водоканал с ними работал, помню.

Зорин на секунду замолчал, чтобы не выдать, как точно эта фраза попала в болевую точку дела.

— Фамилию, — сказал он.

Ему назвали фамилию и добавили, что человек “крутится” между городом и пригородами, “по хозяйству”. Зорин записал и открыл фото на телефоне — то самое, которое показывал в Заречье соседу. Он сравнил возраст и комплекцию с вокзальной записью: совпадение было не доказательством, но стало ориентиром.

Перед тем как тронуться, он ещё раз просмотрел кадр оплаты. Человек в кепке на долю секунды повернул голову, и на щеке мелькнул светлый штрих — не шрам, не маска, а полоска пластыря. Мелочь, которую не надевают просто так.

Зорин убрал телефон и почувствовал, как дело щёлкнуло ещё раз — тем же сухим звуком, что замок на ячейке. Вчера в 19{:}10 кто-то “проверял” камеры. В 19{:}43 кто-то оплатил ячейку и ушёл в сектор, где запись пропала. Утром человека, который собирал карту и список, вынесла река.

Он завёл двигатель и поехал обратно в отдел, потому что теперь ему нужно было не “искать правду о воде”, а делать следующий шаг строго по бумаге: запросы по подрядчику, по инженеру, по банковской операции и — самое неприятное — по тем, кто умеет выключать камеры так, чтобы это называлось “сбоем”.

Глава 7. «Касса без сдачи»

Рынок днём не похож на место, где начинается смерть: шумный, тёплый, пахнет хлебом и сырой рыбой, люди торгуются так, будто вокруг нет никаких утопленников. Зорин вошёл через служебный вход вместе с оперативником, показал удостоверение и зарегистрированный запрос, а затем попросил ровно то, что всегда просит в таких местах: не “отдать всё”, а сохранить и выдать по акту конкретный кусок времени. В кабинете администрации стоял системник с наклейкой “Видеонаблюдение”, и рядом уже лежала папка с фамилией охранника, который вчера “сохранил массив”.

Администратор рынка, мужчина с гладким голосом, пытался держать разговор на уровне правил.

— Мы записи просто так не выдаём, — сказал он. — Только по запросу, с печатью.

— Запрос вот, — Зорин не поднял тон и не добавил лишних эмоций. — Сейчас делаем выемку копии: протокол, акт копирования, опечатывание. Вы присутствуете, чтобы потом не было вопросов, что “подменили”.

Криминалист включил камеру. Зорин вслух проговорил дату, время, адрес, участников и предмет выемки: фрагменты видеозаписей с камер, покрывающих кассовый узел и проход к павильону, который пробивается по чеку. Администратор кивнул уже менее уверенно: слово “опечатывание” действует на тех, кто привык решать через “ну давайте по-человечески”.

Кассой по чеку оказался павильон с бытовой химией и фильтрами — не лавка с овощами. На витрине висели яркие коробки “для бассейнов”, “для колодцев”, “для дачи”, и от этой универсальности становилось неприятно: одно и то же можно продавать как спасение и как прикрытие. Продавщица, женщина лет пятидесяти, сначала вцепилась в стойку и сказала, что “ничего не помнит”, но Зорин не задавал вопросов на память — он попросил то, что подтверждается документом.

— По чеку видно время, — сказал он. — Покажите журнал операций по кассе за этот интервал и товарные позиции, которые пробиты. Только фактура.

Она дала распечатку, не глядя в глаза. В списке значились канистра, сменный картридж, упаковка таблеток для обеззараживания и средство “для осветления” воды. Набор выглядел так, будто кто-то собирался не пить, а заставить воду выглядеть безопасной.

Запись вывели на монитор в администрации. В 19{:}41 в кадр вошёл мужчина в тёмной куртке и кепке, держался спокойно, не суетился, как на вокзале. На правой руке блеснул широкий перстень, и Зорин почувствовал, как совпадение превращается в линию. Мужчина выбрал товар быстро, будто заранее знал, что берёт, и рассчитался без сдачи — купюрами, не картой.

— Стоп, — сказал Зорин. — Крупнее лицо на момент, когда он поворачивается.

Камера дала мало: щёку закрывал воротник, но на скуле мелькнула светлая полоска пластыря. Та же деталь, что на записи с вокзала. Зорин попросил сделать фото-таблицу кадров и включить их в опись, а также зафиксировать, что выдаётся копия на носитель с контрольной суммой и пломбой. Администратор рынка подписал акт дрожащей ручкой, как будто подписывал не бумагу, а обещание.

Потом в кадре появилось главное: у выхода из павильона мужчина с кепкой остановился на секунду, и к нему подошёл второй — крепкий, в жилетке, с привычкой стоять так, чтобы перекрывать проход. Лица было видно лучше. Он что-то сказал, не улыбаясь, и забрал один из пакетов, как забирают своё. Зорин не сразу узнал его только потому, что узнавание — это не доказательство. Но это был тот самый “советчик” с Полевой, который минуту назад требовал “без записи” и звонил в администрацию.

Оперативник тихо выдохнул:

— Вот так вот. Он не просто “говорит”.

Зорин не комментировал. Он дал криминалисту команду зафиксировать второй силуэт отдельной таблицей: рост, одежда, походка, момент передачи пакета, направление движения. В конце записи оба ушли в сторону парковки, и камера успела взять ещё одну деталь: на боковой двери стоявшего у рынка фургона мелькнуло полустёртое слово, похожее на “Сервис”, и круглая эмблема подрядчика, не похожая на рыночную.

Продавщица, увидев, что видео уже “ушло” из-под её контроля, заговорила быстрее и тише.

— Вы только… не пишите, что у нас это берут “для воды”, — сказала она. — У нас всё по назначению: бассейны, дачи. Если придут с проверкой, нас закроют. И люди тогда вообще без ничего останутся.

Зорин записал её объяснение ровно так, как она сказала, и не стал спорить с её логикой. Она боялась не убийцы и не полиции — она боялась, что правда лишит посёлок последнего способа “как-то жить”. Он попросил её лишь об одном: назвать, знает ли она мужчину с кепкой или того, кто забрал пакет.

— Второго знаю, — выдавила она после паузы. — Он тут часто. Говорит, “для посёлка берёт”. Всегда наличкой.

На выходе с рынка Зорин уже держал в руках не просто чек, а связку: один человек покупает “очистку”, второй забирает часть, а через два часа кто-то платит за камеру хранения в секторе, где “случайно” пропадают камеры. Он сел в машину, положил опечатанный носитель на торпедо и набрал номер участкового по Заречью.

— Мне нужно официально установить личность соседа с Полевой, — сказал он. — И аккуратно: без предупреждений через администрацию. Сегодня.

Он отключил связь и впервые за утро почувствовал не холод, а злость — тихую, рабочую. Потому что теперь это выглядело не как паника из-за воды, а как чья-то дисциплина: покупать, передавать, прятать, выключать камеры и заставлять людей бояться правды сильнее, чем смерти.

Глава 8. «Фургон с эмблемой»

Зорин не любил догадки, которые невозможно положить в дело. “Похоже на подрядчика” — это разговор на кухне, а не основание для следующего шага. Ему нужен был номер, документ и подпись, иначе фургон так и останется серым пятном на кадре с рынка.

Он начал с простого и законного: вернулся в администрацию рынка и попросил показать схему камер парковки. Администратор встретил его тем же ровным голосом, но глаза стали суше.

— Мы уже выдали вам записи по павильону, — сказал он. — Дальше только по дополнительному запросу.

— Вот дополнительный, — ответил Зорин и положил лист с регистрацией. — Интересует парковка у северного выхода, интервал с 19{:}30 до20{:}30. Нужен фургон, который попал в кадр, и маршруты подхода к нему.

Криминалист включил видеофиксацию, проговорил дату и предмет выемки. Администратор тяжело вздохнул и жестом позвал охранника к компьютеру.

На парковочной камере машины стояли рядами, как карточки в пасьянсе, и долго ничего не происходило. Потом в кадре появился тот самый мужчина в жилетке — “советчик” из Заречья — и пошёл уверенно, будто парковка его территория. Через минуту к нему подошёл человек в кепке, с пластырем на щеке; они не пожали руки, просто обменялись короткими фразами.