Татьяна Осина – Кубанская вода (страница 5)
— Соседи сообщают, что вы давали советы по воде, — сказал он. — Что именно вы рекомендовали и на основании чего?
— Я ничего не “рекомендовал”, — быстро ответил мужчина. — Люди сами спрашивают, я просто по-человечески. У всех фильтры, чайники. Налёт — обычное дело.
— Ольга с Полевой, 17, говорит про “таблетку”, — спокойно уточнил Зорин. — Какую именно?
Мужчина на долю секунды замер, и этой секунды хватило, чтобы стало ясно: он понял, что разговор уже не общий. Потом он пожал плечами:
— Таблетки есть разные. Для бассейнов, для колодцев. В магазинах продают. Что такого?
Зорин не стал просить “рецепт” и не дал ему уйти в бытовое. Он задал вопрос, который ломает уверенность без крика:
— Откуда у вас информация, что у людей симптомы связаны с водой, а не с пищей или вирусом?
Мужчина улыбнулся шире, но глаза остались холодными.
— Да все знают, — сказал он. — Только вы, получается, не знаете. В администрацию сходите, там вам всё расскажут.
Он произнёс “администрацию” как пароль. И почти сразу, как подтверждение, у него завибрировал телефон — будто он заранее держал палец на кнопке. Мужчина поднял трубку, не отходя, и сказал намеренно громко:
— Да, Витя, тут ко мне… следователь. По воде. Ага.
Зорин не вмешался. По процедуре он не имел права запрещать звонки, а по здравому смыслу — иногда полезно увидеть, кто и как реагирует на простые вопросы. Мужчина слушал пару секунд и кивал, потом положил телефон и посмотрел на Зорина уже с другой уверенностью.
— Вам сейчас перезвонят, — сказал он. — И объяснят, что вы не туда копаете.
— Я копаю туда, где люди болеют, — ответил Зорин. — Ещё раз: вы давали людям таблетки или средства для “очистки”?
— Я ничего не раздавал, — отрезал мужчина и тут же добавил, чуть мягче: — Я мог сказать, что кипячение не всегда спасает. Это правда.
Слова были выверены: отрицание “раздавал”, но признание “говорил”. Зорин сделал пометку и задал следующий вопрос, такой же простой:
— А кто вам сказал, что “не всегда спасает”?
Мужчина отвёл взгляд на забор, потом на улицу, будто проверял, не стоит ли кто-то ещё.
— Есть люди, которые понимают, — произнёс он. — И лучше бы вам тоже понять: если поднять шум, воду перекроют, и всё. Вы на себя возьмёте?
Зорин не обсуждал гипотетические перекрытия. Он достал из папки копию чека, уже без пакета с пломбой, как ориентир, и показал строку с товаром — без названий, только категорию.
— Вам знакомы такие покупки? — спросил он. — Вчера вечером на рынке.
Мужчина посмотрел, и в эту секунду маска “мне всё равно” дрогнула. Он быстро вернул взгляд на лицо Зорина.
— Не знаю, — сказал он слишком коротко. — На рынке что угодно продают.
— Тогда последний вопрос, — Зорин выдержал паузу. — Знаете ли вы человека, которого нашли сегодня утром у набережной?
Он показал фотографию опознания — не натуралистичную, рабочую, с лица. Мужчина взял телефон из кармана, как будто хотел сделать вид, что ему звонят, но так и застыл. Потом выдохнул и произнёс:
— Видел. Недавно. Ходил тут, спрашивал… тоже про воду.
И сразу добавил, уже жёстче:
— Только он спрашивал не у тех. И вы тоже.
Зорин убрал фото, не дав эмоциям пролезть в голос.
— Где вы его видели, когда, с кем он был? — спросил он и снова включил диктофон громче, чтобы в кадре было слышно, что запись ведётся законно.
Мужчина качнул головой, будто решение принял не он.
— Я ничего больше не скажу без адвоката, — произнёс он. — И вообще, у меня дела.
В этот момент у Зорина зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но городской. Он принял вызов и услышал спокойный голос, в котором угадывалась привычка распоряжаться:
— Это администрация. Вы у нас в Заречье, да? Давайте без самодеятельности, хорошо? Тут социально чувствительная тема.
Зорин посмотрел на мужчину у калитки, который уже снова улыбался, и ответил так же ровно:
— Я действую в рамках проверки и закона. Если у вас есть сведения по теме, дайте их официально, письменно.
Он завершил разговор, сделал в блокноте короткую запись и, уходя, почувствовал, что круг на карте — не про болезнь. Он про контроль.
Глава 6. «Сектор слепых камер»
Служба безопасности вокзала пахла сухим табаком и бумагой, хотя курить там было нельзя. На стене висела схема перронов, под ней — монитор с мелкими квадратиками камер, где люди выглядели как тёмные точки, а тревога — как привычка. Зорин пришёл не спорить, а оформить: удостоверение, зарегистрированный запрос, отметка о необходимости сохранения видеозаписей, время и участки. Он положил бумаги на стол начальнику смены безопасности и сразу включил камеру криминалиста — не демонстративно, а ровно так, как делают, когда заранее ожидают “мы ничего не можем”.
— Нужны записи за вчерашний вечер и ночь, — сказал Зорин. — С момента оплаты камеры хранения до закрытия вокзала, плюс сектор старого ряда, где ячейка 218.
Начальник смены, мужчина с уставшим лицом, посмотрел на бумаги и кивнул слишком быстро.
— Камеры есть, — ответил он. — Но “старый ряд” почти не снимается. Там угол неудобный.
— “Почти” — это не категория, — спокойно заметил Зорин. — Либо снимается, либо нет. Покажите покрытие и конкретные устройства, которые дают картинку по сектору.
Тот вздохнул и кивнул оператору. На мониторе вывели архив: дата, время, список камер с кодами. Зорин попросил прокрутить к интервалу оплаты — время он уже знал по распечатке администратора: 19{:}43, безнал, последние цифры карты, номер терминала, номер операции. Оператор пробежал по таймлайну, и в этот момент у него на лице мелькнуло раздражение, которое не имеет отношения к качеству работы.
— Вот, — сказал оператор. — На входе в зал камер хранения есть, а вот здесь… разрыв.
— Какой разрыв? — уточнил Зорин.
Оператор ткнул пальцем: с 19{:}38 до20{:}12 архив по двум камерам “нет данных”. Ровно по тем, которые смотрят на коридор к старому ряду.
Начальник смены развёл руками.
— Технический сбой, — произнёс он. — Такое бывает.
Зорин не повысил голос. Он просто сделал то, что упрямо портит людям жизнь, если они рассчитывали “проскочить”: попросил оформить это официально.
— Мне нужен акт: какие камеры, какой промежуток, причина отсутствия данных, кто обслуживает, кто принял решение не восстанавливать, — перечислил он. — И отдельно: журнал обращений по этим камерам за последние двое суток.
Начальник смены посмотрел на него уже внимательнее.
— Вы серьёзно?
— Да, — ответил Зорин. — Потому что это не “видео про потерянную сумку”. Это материал по смерти, и я фиксирую всё, что может быть уничтожением либо утратой доказательств.
Пока они готовили распечатку по архиву, Зорин “дожал” вторую линию — оплату. Администратор камеры хранения передала документ: время операции, терминал, последние четыре цифры карты. Этого хватало, чтобы понять маршрут по вокзалу, если найти точку, где человек платил.
— Где стоит терминал? — спросил Зорин.
— Вот у стойки, — ответила администратор и показала место.
Там камера была. И архив по ней работал.
Оператор вывел картинку за 19{:}43. К стойке подходит человек в тёмной куртке и кепке, лица почти не видно, но движения уверенные: не турист, не пассажир “на бегу”. Он не суетится, не оглядывается широко — только коротко, как проверяют, нет ли рядом знакомых. Платит картой, убирает её в кошелёк, берёт бумажку, которая ему явно не нужна, и уходит не к платформам, а вглубь зала, туда, где старый ряд.
— Стоп, — сказал Зорин. — Назад на пять секунд. Увеличьте кисть правой руки.
Оператор увеличил. На правой руке у человека была характерная деталь — плотное кольцо-печатка или широкий перстень, который заметен даже на зернистой записи. Зорин попросил зафиксировать кадр и сделать фото-таблицу: общий план, средний, деталь руки, деталь обуви. Процедура превращала “кто-то в кепке” в опознаваемый образ.
— Это можно забрать на носитель? — спросил Зорин.
— Только через копирование, — сказал начальник смены. — И по акту.
— По акту, — согласился Зорин. — Копируем на ваш носитель и на наш, с контрольной суммой, опечатываем оба.
Начальник смены недовольно дёрнул плечом, но спорить не стал. Спорить опасно, когда камера уже пишет, а следователь произносит вслух “контрольная сумма” и “опечатывание”.