Татьяна Осина – Дом с трещиной (страница 6)

— Я хочу отметку о принятии, — спокойно сказала Марина. — И регистрационный номер.

Дежурный вздохнул так, будто она попросила у него личную почку, но штамп поставил.

Пока она убирала бумагу в папку, Марина почувствовала взгляд. Не любопытный — служебный. Она подняла голову и увидела у конца коридора мужчину в штатском. Он смотрел на них без агрессии, но с той же оценивающей пустотой, что и “жилец” с универсальным ключом. Потом мужчина отвернулся и вышел, как будто просто сверился с расписанием.

Марина наклонилась к Елене.

— Ничего не говорите лишнего, — прошептала она. — Здесь тоже могут быть уши.

Елене стало плохо заметно сразу: она побледнела, пальцы дрогнули.

— Я не выдержу, — прошептала она.

— Вы выдержите, — сказала Марина. — Потому что у вас нет права не выдержать, если вы хотите, чтобы Илью не превратили в строчку “поскользнулся”.

Их пригласили в кабинет через35 минут. Следователь Сидоров оказался человеком с гладким лицом и сухими движениями, как у чиновника, который считает время мерой правоты. Он смотрел на Марину с осторожностью: адвокат — это не жертва, адвокат — это риск.

— Слушаю вас, — сказал он и не предложил сесть первым.

Марина села всё равно. Елена села рядом, будто подкошенная.

— У вас материал по смерти Лаптева, — начала Марина. — Я представляю интересы супруги. Мы заявляем ходатайства: изъять записи камер, журналы доступа, опросить охрану, консьержа, установить лиц, находившихся на месте до полиции, и проверить факт уборки химическими средствами в первые часы.

Сидоров чуть прищурился.

— Уборки?

— Да, — Марина не дала ему времени на улыбку. — Охрана подтверждает, что в ночь смерти проводилась уборка лестничного пролёта по указанию представителя УК. И ещё: нас пытались ограничить в доступе на территорию под формулировкой “чтобы не было паники”, а затем нам звонили с угрозами.

Елена вздрогнула. Сидоров перевёл взгляд на неё.

— Кто звонил? — спросил он.

— Не представился, — ответила Марина. — Но говорил: “Не первая, кто копает, и не последняя, кто падает”. Мы готовы предоставить запись.

Сидоров задержал взгляд на Марине слишком долго. В этом взгляде было то, что ей не понравилось: не удивление, а расчёт, как если бы он прикидывал, сколько проблем принесёт один аудиофайл.

— Запись давайте, — сказал он наконец. — Но предупреждаю: это может быть провокация.

— Всё может быть провокацией, — ответила Марина. — Даже “несчастный случай”, который начали отмывать до приезда эксперта.

Сидоров положил ручку на стол.

— Ваш тон мне не нравится, — сказал он. — Вы мешаете работе.

Марина слегка улыбнулась — ровно настолько, чтобы не быть грубой.

— А мне не нравится скорость, с которой управляющая компания оказалась на месте смерти, — сказала она. — И скорость, с которой у них появляются универсальные ключи и “монтаж” камер.

Сидоров резко поднялся, прошёл к шкафу и достал тонкую папку.

— У нас есть первичный осмотр, — сказал он. — Признаков борьбы нет. Травмы соответствуют падению.

Марина кивнула, будто соглашаясь, и в этот момент заметила деталь на верхнем листе: время осмотра было указано так, что между обнаружением тела и фиксацией прошло слишком много минут. Минут, за которые можно успеть вымыть лестницу до стерильности.

— Укажите, кто был на месте до осмотра, — попросила она. — Конкретно по минутам.

Сидоров посмотрел на неё так, будто она попросила открыть сейф.

— Мы установим, — сказал он сухо.

Марина поняла: сейчас он будет тянуть, потому что тянуть — безопаснее. Тогда она сделала ход, который оставляет след.

— Хорошо, — сказала Марина. — Тогда мы подаём отдельное заявление о воспрепятствовании доступу и о давлении со стороны представителей УК, а также ходатайство о независимом обследовании дома, потому что “трещины” уже фигурируют в разговорах сотрудников УК на месте смерти.

Сидоров снова сел, и в его лице на секунду промелькнуло раздражение. Не на Марину — на слово “трещины”, которое, похоже, ему уже кто-то запретил слышать.

— Какие трещины? — спросил он.

Елена открыла рот, но Марина опередила:

— Мы расскажем после того, как вы официально примете ходатайства и зафиксируете нашу запись, — сказала она. — И после того, как вы обеспечите сохранность журналов и видеоданных. Потому что прямо сейчас их уничтожают.

Сидоров постучал ручкой по столу.

— Вы обвиняете? — спросил он.

— Я предупреждаю, — ответила Марина тем же словом, которое звучало в угрозе по телефону. — Разница только в том, что я предупреждаю по закону.

Когда они вышли из кабинета, Елена качнулась, и Марина успела поддержать её за локоть.

— Я… я не могу, — прошептала Елена. — Он же не верит.

— Он верит в то, что ему выгодно, — сказала Марина. — А мы сделаем так, чтобы выгоднее стало верить фактам.

На улице их ждал тот же таксист. Он поднял брови, увидев их лица, и молча открыл двери. Марина посадила Елену и уже собиралась сесть сама, когда заметила на лобовом стекле маленький белый прямоугольник, зажатый дворником.

Записки не было минуту назад.

Марина аккуратно вытащила бумагу двумя пальцами. На ней было напечатано всего две строки, без подписи, без угроз впрямую, но с тем самым тоном людей, у которых много ключей:

“Флешку вы не найдёте. И подписи — тоже. Остановитесь.”

Марина подняла голову и увидела на противоположной стороне улицы тёмный кроссовер. Внутри кто-то сидел, но лица не было видно из-за блика.

Она сложила бумагу, положила в папку и спокойно села в машину.

— Что там? — спросила Елена, голос у неё дрожал.

Марина посмотрела на неё и ответила честно, но ровно:

— Там подтверждение, что мы на правильном пути.

И впервые за день Марина почувствовала не страх, а злость — холодную, рабочую, которая не мешает думать. Это была злость человека, которому пытаются закрыть рот чужими ключами.

— Поехали, — сказала она водителю. — Теперь мы найдём того, кто знает, где спрятано то, что они так боятся.

Глава 4. «Свидетель, которого снимают со смены»

Марина не стала обсуждать записку в машине — не потому, что боялась Елену, а потому что бумага уже сделала своё дело. Она обозначила правила: у противника есть доступ, время и наглость. И самое неприятное — он уверен, что Марина действует по привычной юридической логике, где всё решают заявления и протоколы.

Водитель тронулся, и Марина попросила проехать не к дому Елены, а к ближайшему месту, где можно пересесть и раствориться: торговый центр, оживлённый перекрёсток, метро. В зеркале заднего вида мелькнул тот же тёмный кроссовер — держался на расстоянии, не приближался, но и не исчезал. Марина запомнила силуэт фар и характерный скол на правом углу решётки: мелочь, которая потом может стать единственным якорем.

Елена сидела, выпрямившись, будто напряжением могла удержать мир от распада.

— Я не хочу снова быть одна, — сказала она.

— И не будете, — ответила Марина, не оборачиваясь. — Сейчас мы сделаем вам безопасный “карман”, а потом я продолжу.

Она набрала Олю — ту самую, которая могла появиться быстро и без лишних вопросов. Договорились коротко: встреча у входа в людном месте, ключи, пару дней у Оли, никакой квартиры в ЖК, никакой “разговорчивости” в домовых чатах. Елена слушала и кивала так, будто у неё наконец появилась инструкция, а не только страх.

У торгового центра Марина вывела Елену из такси первой, сама вышла следом и осмотрелась. Люди, шум, свет витрин — здесь сложнее взять за локоть и “пригласить поговорить”. Оля пришла через десять минут: деловая, собранная, с тем выражением лица, когда человеку не нужно объяснять, почему “просто несчастный случай” пахнет ложью.

— Я позвоню, — Елена сказала Марине и вцепилась в её ладонь. — Если что-то…

— Звоните при любом “что-то”, — Марина мягко высвободила руку. — Даже если вам кажется, что это глупость.

Когда Елена ушла с Олей, Марина осталась у входа и сделала то, что обычно делают не герои, а выжившие: поменяла маршрут. Она не пошла к метро, а взяла другое такси, попросив водителя сначала сделать пару “бессмысленных” поворотов, а потом остановиться у маленького кафе у дороги — там, где люди сидят лицом к окну и видят, кто входит.