Татьяна Осина – Дом, где "Лайки" не гаснут (страница 1)

Татьяна Осина

Дом, где "Лайки" не гаснут

ПРОЛОГ. "ПЕРВЫЙ КАДР"

Стрим начался как обычно: музыка, обратный отсчёт, свет в кадре — тёплый, будто “домашний”, хотя дом был арендован посуточно и пах чужими деньгами, дешёвым освежителем воздуха и тихим отчаянием. Этот запах знали все, кто жил здесь больше недели, но тщательно игнорировали. Камера медленно плыла по гостиной, выхватывая дорогой, но бездушный декор: абстрактные картины, нейтральные подушки, бар с напитками, который сиял, как алтарь.

— Добро пожаловать в Ночь без сна, — сказала Ася Грант, улыбаясь так, как улыбаются бренды, а не люди. Её губы были идеальной линией, глаза — двумя яркими точками, отражающими свет софтбоксов. — Сегодня без дублей. Только чистая правда темноты.

В кадр влетали лица — красивые, заряженные, чуть неадекватно счастливые. Кто-то махал рукой, кто-то изображал “паническую атаку” ради комментариев, кто-то уже пил энергетик, хотя до финала было ещё далеко. Они были топливом, живым, дышащим контентом. Их смех звенел чуть выше нужной тональности, выдавая внутреннюю дрожь.

Полина Стриж сидела на диване сбоку, будто случайно. Улыбалась, но глазами не поддерживала игру. Они были прозрачно-серыми и смотрели куда-то сквозь стены, в какую-то свою точку. Это заметили единицы из чата: «Че с левой?», «Стриж в отрубе». Зато все заметили счётчик зрителей: он рос быстро, неумолимо, как температура при лихорадке. В чат посыпались донаты и требования, цветные буквы кричали на экране: “ДАВАЙТЕ ЖЕСТЬ”, “ПУСТЬ ПЛАЧЕТ”, “СЛАБО?”, “ПОКАЖИ НАСТОЯЩЕЕ”.

— Правила простые, — объявил за кадром мужской голос. Голос был ровным, бархатистым, лишённым места и тела. Голос продюсера всегда звучит так, будто он не участвует, но решает всё. Его никогда не показывали, но его присутствие висело в воздухе тяжелее света. — Двадцать минут в полной, абсолютной темноте. Один на один со своими страхами. Камеры ночного видения — везде. Выходишь раньше — вылетаешь из дома. Теряешь всё.

— А если кому-то станет плохо? — спросила Полина, и вопрос прозвучал не по сценарию, резко, как щелчок по натянутой струне. Она не смотрела на Асю, а водила взглядом по потолку, где, будто пауки, притаились маленькие чёрные корпуса камер.

В кадре наступила крошечная пауза, почти незаметная, но достаточная, чтобы в тишине услышали жужжание серверов. Ася улыбнулась шире, её безупречные зубы стали почти агрессивно белыми.

— Мы взрослые, Поли, — сказала она, растягивая слова, будто разговаривая с капризным ребёнком. — Здесь каждый отвечает за себя. Не фантазируй. Страх — это просто химия. Химия — это контент.

Слова прозвучали легко — и всё же будто кто-то щёлкнул выключателем: атмосфера стала плотнее, липкой. Воздух, казалось, замедлил своё движение.

Полина поднялась. Движение было плавным, но решительным. Её тень на стене вытянулась, став на мгновение огромной и искажённой.

— Я не буду, — сказала она чётко, без дрожи. — Я ухожу. Эта игра… она не про страхи. Она про что-то другое.

Смех в комнате прозвучал как запись из прошлого — чуть запоздало, искусственно. Остальные участники переглянулись, не зная, как реагировать. Чат взорвался каскадом эмоций: “ХАЙП”, “ПОЗЁРКА”, “ДАВАЙ ЖЕ”, “ТРУСИХА”, “ВЕРНИСЬ!”. Счётчик подпрыгнул ещё на десять тысяч.

Камера на секунду поймала лицо Полины крупно: кожа бледная, губы сжаты в тонкую ниточку. Она смотрела куда-то правее объектива, будто там, в тенях, за границей светового круга, стоял человек, которого нельзя показывать. Продюсер? Кто-то ещё? Потом — как будто вспомнив, что за ней наблюдают сотни тысяч глаз — она улыбнулась. Улыбка была странной, отстранённой, почти печальной.

— Ладно, — тихо сказала Полина, больше себе, чем им. — Делайте свой челлендж. Играйте.

Свет в комнате погас одним щелчком. Не плавно, а резко, как гильотина. Экран стал почти чёрным, только инфракрасные точки камер светились в углах, как маленькие холодные глаза, пришельцы из другого спектра. Звук обострился. Дыхание участников, скрип дивана, нервный смешок.

Сначала были шутки, выкрики в темноту, попытки казаться бесстрашными. Потом шутки стихли. Наступила тишина, которую постепенно начал заполнять невидимый, нарастающий гул — тиннитус страха. Потом — тихие, осторожные шаги. Шарканье по ковру. Кто-то кого-то искал?

Потом — звук, который не должен был попасть в эфир: короткий, приглушённый удар, будто ладонь, резко прижатая к лицу или к губам. И сразу после — сдавленный, оборванный вдох, полный ужаса и непонимания.

— Поли? — кто-то неуверенно прошептал в темноте, женский голос, сорвавшийся на визг. — Ты… что?..

В темноте раздался ещё один звук — мокрый, неправильный, булькающий, как если бы человек пытался говорить, говорить сквозь воду, сквозь густую, тёплую жидкость, которая заполняет всё.

Ася, сидевшая у края кадра в своём кресле, засмеялась, но смех был слишком громким, отрывистым, металлическим.

— Ого! — выкрикнула она, перекрывая тишину. — Вот это перформанс! Настоящие эмоции! Вы это видите?!

Но в чате уже не было веселья. Он летел со скоростью пулемётной ленты: “ЧТО ПРОИСХОДИТ”, “ЭТО НЕ ПОСТАНОВКА”, “ВЫЗОВИТЕ ПОЛИЦИЮ”, “ГДЕ ОНА”.

Экран дернулся, замер на секунду, показав в инфракрасном свете смутные, бесформенные тени, одну из которых, более тёмную, растекающуюся по светлому ковру. И трансляция оборвалась, будто кто-то сверху нажал “стоп”. Резко. Безапелляционно. На зрителей хлынула тишина и стандартная заставка стриминговой платформы: «Трансляция завершена».

Утром в аккаунте хауса появился пост, отредактированный до блеска:

“Вчера было искусство на грани. Предельная искренность. Не верьте слухам — вы же знаете, как любят раздувать. Поли отдыхает, набирается сил. Она — героиня. Скоро новый выпуск. Готовьтесь.”

К посту была прикреплена старая, солнечная фотография Полины, улыбающейся в камеру.

И под постом — десятки тысяч лайков, словно стая птиц, слепо летящая за лидером. Цифры росли, умножаясь, увеличиваясь в два раза, в четыре, превращая тишину после того стопа в самый громкий, самый продаваемый контент.

ГЛАВА 1. ЗАКАЗ

Вера Лисова не любила слова “кризис”. Его слишком часто использовали те, кто сам кризис и создавал, а потом разводил руками: мол, рыночная стихия, зритель хочет хлеба и зрелищ, ничего личного. Она предпочитала точные термины: «инцидент», «происшествие», «убытки». В них не было оправдательной слизи.

Ей позвонили в девять утра — ровно в то время, когда нормальные люди едут на работу, а ненормальные, живущие в искажённом временном потоке интернет-эфиров, уже пытаются исправить последствия ночи или, наоборот, извлечь из них выгоду. Телефон вибрировал на стеклянной столешнице, раскалывая утреннюю тишину её кабинета. Неизвестный номер. Вера взвесила аппарат в руке секунду, оценивая вес будущих проблем, и ответила. Молчание — тоже ответ, но она предпочитала первой слышать музыку, под которую придётся танцевать.

— Вера? — спросил мужской голос. Низкий, поставленный, с профессиональной долей доверительности, как у хорошего терапевта или продавца дорогих часов. — Мне вас рекомендовали. Вы решаете… сложные ситуации.

— Если они реально решаемые, — ответила Вера, уставившись в окно на серое петербургское небо. Её собственный голос звучал слегка хрипловато от утреннего кофе. — Кто вы? И что значит «сложные» в вашем словаре? Обычно это значит «грязные».

— Юрист проекта, — сказал голос, пропустив колкость мимо ушей. — Публичного. «Хаус24/7». Вы, наверное, уже видели новости.

Вера мысленно прокрутила ленту утренних заголовков. Мелькало что-то про сбой в прямом эфире, слухи, хэштег #ЧтоСПолиной. Она намеренно не углублялась. Эмоциональный шум мешал анализу.

— Я не смотрю новости утром, — сказала Вера, откидываясь в кресле. Кожаный упор принял её спину с тихим скрипом. — Я смотрю договоры, отчёты, расшифровки. Там обычно честнее. Или, по крайней мере, ложь структурирована, с пунктами и подпунктами.

Пауза была короткой, ровно на три такта тиканья настенных часов — немецких, точных.

— У нас случилось ЧП, — сказал юрист, и Вера отметила про себя этот казённый, обезличенный термин. «Чрезвычайное происшествие». Как на заводе или в воинской части. — Девушка. Участница. Блогер. Полина Стриж. В сети сейчас истерика, полиция может заинтересоваться формально… Нам нужно объективно оценить и понять риски.

Вера услышала, как он сказал “риски” вместо “смерть”, “травму” или “преступление”. Риски для проекта, для бренда, для денежного потока. Язык был чистым, стерильным, как в операционной.

— Чтобы понять риски, мне нужны факты, а не сетевые истерики, — сказала она, беря в руки тяжёлую латунную ручку. Предмет давил на пальцы, напоминая о материальности мира за пределами эфиров. — Где она сейчас? Полина.

— В больнице, — слишком быстро ответил юрист, выдав заученную фразу. — Шок. Нервы. Переутомление. Вы же понимаете, нагрузки у них колоссальные.

— Имя больницы? Отделение? Лечащий врач? — выстрелила Вера, не меняя интонации.

Пауза стала длиннее. В ней послышался лёгкий шум — может, палец, прикрывающий микрофон, может, вздох. Или совещание с кем-то там, в фоновом режиме.

— Это… Мы уточним детали и предоставим, — сказал он, наконец. — Сейчас доступ ограничен. Родственники.