Татьяна Окоменюк – Психуля (страница 6)
– А потому что нельзя материться, – приговаривала она. – Боженька велел мне наказать тебя за сквернословие… Ешь какашки, Пушкова, ешь…
От увиденной картины и от ужасающего запаха к моему горлу подступили рвотные спазмы, и я выскочил сначала в коридор, а затем – вообще из стационара. Ураганом ворвавшись в кабинет Левинзона, я долго стоял у открытого окна, вдыхая ртом свежий осенний воздух. «А ведь родители говорили мне: „Учись на хирурга, сынок, – стучало у меня в висках. – Мозгоправы, они со временем сами начинают нуждаться в психологической помощи“, а я не поверил».
Немного успокоившись, я расположился на диване психиатра вместе с его выписками. Бумаг было слишком много, и сегодня я решил ограничиться изучением статусов лишь тех пациенток, с которыми лично столкнулся и которых запомнил. Это – Киса, Юля Малашко, Даша Цуканова, Ирка Довжик и наркоманка Лариса Пушкова.
«Дарья Цуканова, 2003 г.р., сенестопатия, – прочел я первые строки статуса пациентки. – Страдает обонятельными и осязательными галлюцинациями – чувствует запах гниения собственного тела, раздирает кожу на руках, утверждая, что в мышцах у нее ползают черви. Отказывается спать и лечиться, мотивируя это тем, что черви уже пробрались в ее мозг и сердце, а, значит, жить ей все равно осталось недолго. Девушка болезненно худа, все время хочет есть. Родственники ее не посещают…».
«Лариса Пушкова, 1995 г.р., шизофреническое расстройство личности на фоне приема амфетамина. В семнадцатилетнем возрасте была впервые направлена в психиатрическую больницу с диагнозом шизофрения. Последующие десять лет жизни пациентки – череда добровольных и принудительных госпитализаций. У Пушковой быстро развиваются тяжелые психозы, приводящие к слабоумию. Девушка крайне неуживчива, злопамятна, агрессивна. У нее – постоянные перепады настроения. Вспышки гнева, во время которых она бьет посуду, ломает вещи, дерется и плюется, сменяются периодами вялости и пассивности…».
«Ирина Довжик, 1992 г.р., эпилепсия, возникшая в результате тяжелой черепно-мозговой травмы, произошедшей в 2015 году. Приступы сопровождаются утратой контроля над функциями кишечника и мочевого пузыря. Припадки имеют форму незначительных провалов в памяти и мышечных спазмов. У пациентки часто бывают панические атаки, страх выходить на улицу…».
За окном стало потихоньку темнеть. Ни Заславская, ни Левинзон со своих заседаний в отделение не вернулись. Стало быть, общественные нагрузки для них куда важнее, чем пациентки с их хворями. Пора было и мне закругляться. Я закрыл кабинет психиатра и все имеющиеся у меня ключи понес в стационар. Не успел протиснуться за решетку, как в нескольких метрах от меня материализовалась низкорослая толстушка дет двадцати-двадцати пяти, в очках с толстыми стеклами, детскими хвостиками на голове и плюшевым медвежонком в руках. Она скакала вокруг меня, как мячик, картаво приговаривая:
– О, господи! – выскочила из процедурной девушка в форме медсестры со шприцем в руке. – Валя Марчук – быстро ко мне!
Та, как ни в чем не бывало, продолжала играть в какую-то свою игру. Подбрасывая мишку вверх, она подскакивала вместе с ним и картаво напевала:
– Галка, где тебя черти носят? – раздался из подсобки громогласный окрик Иерихонской Трубы.
Медсестричка вздрогнула всем телом.
– Я здесь, Вера Глебовна!
– Гоните с бабПашей третью палату на трудотерапию. Инструктор уже заждалась. Сегодня у них – пластика с тестом и аппликации из макаронных изделий. Да следите там, чтоб они весь «стройматериал» не сожрали, как было в позапрошлый раз.
– Сейчас, Вера Глебовна! Укол Марчук сделаю и…
Услышав слово «укол», Валя завертелась, как уж на сковороде, не зная, куда спрятаться.
– Я не бу… я не бу… – запричитала она.
Видимо, в мозгу девушки что-то щелкнуло, так как Марчук вдруг понеслась прямо на решетку, только что закрытую мной на ключ. Я уже привычно отскочил и примагнитился к стене.
Валя с разбегу ударилась лицом о металлические прутья и тихо осела на линолеум. Из носа у нее сочилась кровь.
На шум в коридор выскочила баба Паша. С криком: «Что ты творишь, чертовка безмозглая?» она бросилась к пациентке, но той уже было все равно. Получив от Галочки укол, девушка медленно уплывала в свою туманную вселенную.
«Горячий был народ на паровозе», – всплыли в моем мозгу строчки известной песни5. – И это – женское отделение. А попади я в мужское, от меня бы сегодня лишь рожки да ножки остались».
– У девки – гебефреническая шизофрения, характеризующаяся детскостью поведения, – пояснила мне Прасковья Егоровна, глядя на мелко трясущиеся руки медсестрички. – Иди, сынок, домой, на сегодня с тебя достаточно. Заходи ко мне послезавтра, попьем чайку с коржиками, посплетничаем. Я работаю «сутки через сутки».
Я, молча, кивнул головой и, переполненный впечатлениями, ретировался домой. А что я хотел, работая в дурдоме?!
4
Этой ночью нормально выспаться мне не удалось – мучили кошмары. Снилось мне, что попал я в параллельную вселенную, в которой смелые и мужественные люди в белом сражались со злобными монстрами, облаченными в пурпурные мантии. Предводителем «белых» был бесстрашный доктор Левинзон, способный силой своего взгляда останавливать взбесившихся «пурпурных». У последних же предводителя не было. «Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков6», – объяснил мне сей факт Михаил Борисович, – но это не мешает им быть непредсказуемыми, жестокими и очень опасными». Я же во всей этой безумной истории был третьестепенным персонажем – сидел в углу, как описавшийся пудель, и молил бога, чтобы камень, выпущенный из пращи «пурпурных», меня не задел.
Проснулся я с тяжелой головой безо всякого желания идти на работу, но внятной причины закосить от нее так и не нашел. Не считать же таковой моросящий за окном противный осенний дождь. Пришлось выпить традиционный кофе с тостом, положить в кейс сразу два белых халата (один, по мнению бабы Паши, кто-то из «дурных» обязательно мне заблюет) и, взяв ключи от мотоцикла, потопал в октябрьскую мглу.
– «Замечательный день сегодня. То ли чай пойти выпить, то ли повеситься», – встретил меня Левинзон известной чеховской цитатой. – Как дела доктор?
– Антидепрессанты не помогают. Увеличьте дозу, – парировал я угрюмо.
– Согласна, коллеги, – оторвалась от бумаг завотделением. Несмотря на мерзкую погоду, она, как всегда, выглядела великолепно: прическа – волосок к волоску, аккуратный макияж, гипнотическое блaгоухaние дорогими духaми. – Так и хочется телепортироваться туда, где ласковое солнышко, белоснежный песок, теплое море, гигантские пальмы и отпускная эйфория.
– Красиво жить не запретишь, – буркнул себе под нос психиатр, как будто все перечисленное было ему совершенно недоступно.
Через пару минут в кабинет Заславской подошли медсестры – старшая и две дежурные, уже передавшие свой пост сменщицам. Началась ежедневная утренняя планерка. Поглядывая в свой «Постовой журнал», Галочка докладывала присутствующим:
– Стахневич утром вырвала клок волос с головы Ларисы Пушковой. Та дала ей сдачи – началась драка. Потом Пушкова стала переворачивать мебель и биться головой о стену. Пришлось обеих связать и сделать им уколы;
– Мортус категорически отказалась пить утренние лекарства, мы вынуждены были применить силу;
– Малашко без разрешения зашла во вторую палату, забрала у Лены Киселевой ее передачу и побежала с ней по коридору, босая и раздетая. Пришлось ей сделать успокоительный укол;
– Лена Киселева приставала к доктору ээээ… Андрею Владимировичу, делала ему непристойное предложение, предлагая взамен свои конфеты, даже ухватила его за шею. Пришлось ей сделать успокоительный укол.
Заславская хихикнула. Я густо покраснел, как будто это не пациентка чудила, а лично
– Старый анекдот в тему, – поднял вверх указательный палец Левинсон. – Товарищ Бесогонян из города Аштарак спрашивает Армянское радио, почему психиатры так вежливы со своими пациентами. Отвечаем радиослушателю: «Потому что психиатры знают, что их пациенты освобождены от уголовной ответственности».
Женщины громко расхохотались. Улыбнулся и я. Для приличия.
– Бобкова три раза за день обделалась… – продолжала докладывать Галочка.
– Старость – не радость, – тихо проворчал Михаил Борисович, – а маразм – это, знаете ли, не оргазм. Дай нам бог дожить до ее возраста.
– Ирина Довжик обкакалась, изгадила своим калом стену и лежащую на вязках Ларису Пушкову. Зубной щеткой она запихивала той в рот фекалии, утверждая, что боженька велел ее наказать за сквернословие…
– Мдааа, – задумчиво отозвался Левинзон. – Когда вы говорите с богом, это называется молитвой, а когда бог говорит с вами, это, коллеги, – шизофрения.
Санина подобострастно хихикнула. Как я уже понял, ее суровость распространялась исключительно на больных, подчиненных и домашних.