Татьяна Окоменюк – Психуля (страница 5)
– На спортивном мотоцикле.
– А я – на `лектричке. Пр
– И что же вас держит на работе при таких условиях и запахе? – удивился я.
– Да, Андрюха, запах невыносимый. После каждой смены приходится стирать всю одежду по два раза. Поначалу и меня выворачивало, а потом как-то внюхалась. Что держит? Стабильность и сменный график… Но, по правде говоря, нищета, сынок, – вздохнула санитарка. – Пенсия у меня – десять с половиной тысяч, а только на ЖКУ нужно отдать семь с половиной. Андрюшке ежедневно на еду надо дать двести да на проезд сто. А еще – взносы за дачный кооператив да электричество с водой на даче. Вот и приходится в семьдесят лет дерьмо за сумасшедшими убирать. А куда деваться? Эти пятнадцать тысяч, что я здесь получаю, для меня не лишние. Впрочем, даже не пятнадцать, если учесть, что за собственные деньги я должна купить несколько комплектов больничной униформы по тысяче рублей за комплект да за медицинскую книжку три тысячи отдать. Так что, сынок, нет средств у меня даже зубы себе поставить. Видишь, нет двух сверху и двух снизу, – и баба Паша открыла рот, продемонстрировав мне печальную картину своей финансовой несостоятельности. – Приходится теперь только жиденькое кушать.
От жалости к этой женщине у меня сжалось сердце. Ей бы в ее семьдесят не миазмы эти вдыхать да дежурить по ночам, а полететь в Турцию, витаминов поесть, отоспаться, покиснуть в еще теплом море, но, видно, не судьба.
– А почему Андрею вашему не помогают его родители?
– Да не нужен он никому, кроме меня, – развела она сухонькими ручками. – Когда дочка с зятем развелись, его временно ко мне определили, пока они не устроят свою личную жизнь. А, как устроили, то поняли, что он в их планы не вписывается. Новый зять об Андрюхе даже слышать не захотел – у них с дочкой уже близнецы родились. Старый же спился и пропал куда-то. Так что… не отдавать же его в детдом.
– А почему он сам не работает? Мог бы и заочно учиться…
В глазах Прасковьи Егоровны заблестели слезы.
– Да он не очень здоров… Устает быстро… Видит не очень хорошо… Не хочу я об этом. Андрюха – мой крест. Расскажи мне лучше, каким ветром тебя занесло к нам, в бабское-то отделение.
– Я, баб Паш, диссертацию пишу на тему… В общем, очень кудрявую тему о депрессиях и неврозах молодых женщин. Сюда попросился, чтобы иметь возможность наблюдать за теми, о ком пишу.
– Стало быть, тебя интересуют только ссыкушки лет до двадцати пяти, – задумалась женщина.
– До тридцати.
– Ну, тогда обрати внимание на анорексичку Женьку Красильникову, дохудевшуюся до полного скелетизма… Олигофреничку Ленку Киселеву… Слетевшую с катушек наркоманку Ларку Пушкову. Есть еще в третьей палате Машка Цуканова, орущая, что у нее в теле ползают какие-то гады. Ее Левинсон называет сенестопаткой. Ну, и, конечно, на горе-поэтессу Соньку Гордееву, авторессу стихоплетного сборника «Обожженный нерв». У этой – тяжелейшая депрессия на почве любовной драмы и, как водится, попытка самоубийства.
– Вот-вот, – оживился я. – Чувствую, это – мой случай.
– Ну что… – задумалась женщина, – задвиги эти у Соньки – еще со школы. У психиатра она наблюдается уже много лет. Какой-то период у девки все было в порядке, пока она безответно не влюбилась в одного козла и стала его преследовать: звонить по ночам, писать письма во все его социальные сеточки, посвящать ему свои стихи. Козел испугался Сонькиного напора и нажаловался своей матушке. Та накатала письмо в деканат ее вуза и жалобу в полицию. Соньку стали травить в институте и дома. Родители порвали все ее тетради с любовными стихами, и у Гордеевой с кипящего чайника соскочила крышечка. Она объявила отца с матерью врагами, стала кричать, что они поломали ее «поэтические крылья» и называть себя «упавшей с Луны». Дальше – больше: у Соньки пропали сон и аппетит, появились страхи и перепады настроения. С кровати она уже не вставала, ничем не интересовалась. Потом начались приступы – девка стала задыхаться, как астматичка. Увенчалась вся эта история попыткой самоубийства – нажралась таблеток, едва откачали.
– Как она себя ведет здесь?
– Тихо и замкнуто. Ни с кем не общается. Пишет стихи в принесенную матерью электронную книжку или плетет из медицинских капельниц рыбок, чертиков и скелетиков. Получается очень неплохо.
– А где она трубочки эти берет от капельницы?
– Сестра процедурная дает, Валя Решетова.
– Ну, вот, – обрадовался я. – Если все-таки есть люди, с которыми Соня общается, стало быть, ее случай не безнадежен.
Я стал пить сок, и баба Паша пододвинула ко мне целлофановый мешочек с печеньем, который достала из кармана халата.
– Угощайся, Андрюха, не наелся, поди. Внучок мой этот «хворост» страсть, как любит.
Я попробовал печенье. Действительно – объедение: ароматное, тонкое, хрустящее, со вкусом моего детства, когда я на лето ездил к бабушке. Мама никогда не пекла ничего похожего, считала, что я и так толстый.
И тут я увидел рядом с нашим столом подстриженную под мальчика девушку в больничном халате. Она стояла за спиной бабы Паши и не сводила с меня своих круглых глаз-угольков. Санитарка оглянулась.
– Ты что здесь делаешь, Цуканова? – нахмурилась она.
– Водички пришла попить, – кивнула девушка на кулер.
– Ну, так пей и иди спать, а то развесила тут уши, как спаниель.
Девушка набрала в стакан воды и стала пить, продолжая сверлить меня взглядом.
– Не удивляйся, сынок, – развела руками старушка. – Это по первости так. Для них новые люди – всегда стресс. Потом они к тебе привыкнут, перестанут таращиться, начнут реагировать на твой голос…
– Это был завтрак или ужин? – поинтересовалась Цуканова, глядя на пустую посуду на нашем столе.
– Ты, Даш, уже совсем во времени потерялась, – покачала головой санитарка. – Иди спать.
– А угости меня коржиком! – обратилась девушка ко мне.
Я уже было дернулся рукой к печенью, но баба Паша меня остановила.
– Ни в коем случае! Один раз это сделаешь и потом уже от нее не отделаешься, будет постоянно за тобой ходить и канючить.
И уже, обращаясь к Цукановой, грозно прошипела:
– А ну, брысь отседова, пока я Веру Глебовну не позвала!
Услышав имя Саниной, девушка тут же исчезла в недрах коридора.
– Видел, как больные на ее имя реагируют? – с завистью отметила женщина. – Боятся Верку до уссыкачки. Даже больше, чем Левинзона. Она – как бультерьер: если вцепится своими зубищами, уже не оттащишь. У нее дома и муж, и сыновья, и сенбернар размером с теленка, – все по одной половице ходят и в одну ноздрю дышат. Ни слова поперек! Веркин приказ непререкаем, как божья воля. Тут, в отделении, оно и правильно. С нашими пациентками нельзя сюсюкать. Особенно сейчас, во время осеннего обострения. Девки излишне возбуждены: дерутся, матерятся, выбрасывают на пол еду. Приходится их привязывать, заливать силой лекарства и все время быть начеку.
– Неужели нападают на персонал?
– Еще как! За последние два года мне трижды прокусили палец, выбили коленный сустав, едва не воткнули в печень заточку, сделанную из зубной щетки. Медсестричку Галочку одна идиотка чуть не убила палкой с торчащим из нее гвоздем. Медсестре Райке Криворучко, Ларка Пушкова недавно вцепилась в волосы. Хорошо, что мы вовремя подоспели. А твоя предшественница от Машки Стахневич получила ногой в живот. Той самой Машки, которую мы сегодня утром спеленали. Представляешь, разогналась и ни с того ни с сего заехала Маргоше в пузо. Хорошая терапевтица была, добрая, спокойная, неконфликтная… Теперь вот уволилась, она ж еще детей иметь хочет. А два дня назад в отделение заходила докторша по лечебной физкультуре. Так наша Малашко пыталась задушить ее полотенцем. Не понравилась девке просьба сделать легкую зарядку.
Я моментально представил себя на их месте, и от ужаса меня прошиб пот. Стать инвалидом из-за придури какой-то разбушевавшейся пациентки – так себе перспективочка.
И тут рядом с нашим столиком снова появилась Цуканова в распахнутом халате и носках, без тапочек.
– А ну слейся отседова! – распсиховалась баба Паша. – Бродишь тут, как привидение.
– Ирка Довжик опять обосралась, – заговорщическим тоном сообщила Даша санитарке.
– В первый раз, что ли? – недобро покосилась на нее женщина. – В помещении холодно, пусть пока полежит в теплом.
И уже, повернувшись ко мне, пожаловалась:
– Стучат друг на дружку, как взбесившиеся дятлы. Достали уже до самых печенок.
Но девушка уходить не торопилась.
– А Ирка своим дерьмом стены обмазала, – как ни в чем ни бывало, продолжила она свой донос. —Солнышко пальцем нарисовала… дельфина и пальмочку…
– Твою ж дивизию! Я ей сейчас нарисую… – вскочила на ноги Прасковья Егоровна, но, охнув, тут же осела обратно на стул.
– Что с вами, баб Паш? – испугался я.
– В моем возрасте, Андрюшик, наркотики совсем не нужны, – невесело улыбнулась женщина. – Чтобы поймать приход, достаточно резко вскочить на ноги. У меня, сынок – острый хандроз, острый пароз, острый атроз4 и еще куча всякого острого и хронического…
Когда мы пришли в палату, то застали следующую картину: обкакавшаяся эпилептичка Ира Довжик на фоне своего настенного «курортного пейзажа» кормила дерьмом спеленанную по рукам и ногам наркоманку Лару Пушкову. Та извивалась, как пойманный черт, но Довжик таки умудрилась засунуть ей в рот несколько порций фекалий, зачерпнутых зубной щеткой из «благоухающей» кучи. Все лицо Пушковой было измазано дерьмом, ее рвало, но Ирка продолжала «кормежку».