Татьяна Окоменюк – Психуля (страница 4)
– Пойдем в мою кроватку, – проворковала девушка. – Ты такой классный!
– Настоящей Кисе и в октябре – март, – развел руками Левинсон.
– Это еще что такое, Киселева?! – взревела подоспевшая на помощь Санина. – На «вязки» хочешь в надзорную палату или уколом обойдемся?
Услышав перечисление штрафных санкций, Лена разомкнула руки и брякнулась на пол. Пакет порвался, и шоколадные конфеты рассыпались по линолеуму. Девушка посмотрела на них и горько зарыдала.
– Чего мычишь недоеной коровой? – разозлилась на нее Вера Глебовна. – Собирай свое добро и шагом марш в койку! Не мешай доктору работать.
И уже, обращаясь ко мне:
– А вы, Андрей эээ… Владимирович, набросьте пока на плечи мой халатик, иначе сегодня наши девки проходу вам не дадут.
Я послушно выполнил команду, провожая взглядом удаляющуюся в палату Лену. На вопросительный взгляд Саниной Левинзон отреагировал легким кивком головы, и та последовала за Киселевой.
– Что это было? – поинтересовался я у психиатра.
– Дело в том, что у олигофренов поражена только психика, а животные инстинкты срабатывают, как у нормальных людей. Лекарства, которые она принимает, провоцируют повышенный сексуальный интерес к противоположному полу. Для таких случаев у нас предусмотрены специальные успокаивающие препараты, и сейчас самое время их применить. Киса, как она сама себя называет, здесь не одна такая. Треть наших молодых пациенток цепляется к каждому встречному мужчине.
– И к вам тоже?
– Ко мне – нет, – засмеялся психиатр. – Во-первых, я – старый и не такой красавчик, как вы. А, во-вторых, они рассматривают меня как начальника, который может их наказать. С пациентами, доктор, следует держать дистанцию. Однако показывать им свой страх ни в коем случае нельзя. Засим, я с вами прощаюсь. Через десять минут у меня – заседание экспертной комиссии по вопросу ограничений трудовой деятельности наших пациентов. Передаю вас в заботливые руки ээээ…
И тут из столовой вышла невысокая сухопарая бабулька в голубом медицинском костюмчике и такой же голубой шапочке, которые шли ей, как корове седло. В руках у нее были ведро с грязной водой и швабра.
– Натопчут-натопчут, сороконожки вальтанутые, наблюют, накидают хлеба под стол, – ворчала она себе под нос, – но чтоб насрать в ведро с тряпками для вытирания обеденных столов, это даже для дурдома – зашквар.
– Вооот, Андрей Владимирович, передаю вас в надежные руки нашего ветерана труда баб… Прасковьи Егоровны Сургучевой, которая работает в отделении дольше всех нас. Она вам все расскажет, покажет и ответит на вопросы.
– Баба Паша, – протянула мне руку женщина, сняв резиновую перчатку. – А вы, значит, тот самый новый неженатый терапевт, о котором нам говорила кадровичка? Хорош красавчик – не соврала Нинка.
– Чаусов, – пожал я ее усыпанную пигментными пятнами руку, не уставая удивляться бесцеремонности младшего медперсонала отделения, который мало чем отличался от пациенток.
– Кстати, Егоровна, – вернулся к нам от двери Левинзон, – что там утром произошло со Стахневич?
– Ничего нового, – вздохнула санитарка, опершись на швабру. – Она, конечно, шустрая, как вода в унитазе, но мы с Галкой таки справились с ней… с помощью укола, вязки и известной матери.
– Чьей матери? – метнул он взгляд в мою сторону, давая понять подчиненной, что они здесь не одни.
– Божьей, Михал Борисыч! – перекрестилась баба Паша. – Исключительно божьей.
А мне пояснила:
– У нас тут такая Стахневич отдыхает с биполярочкой. Бросается на людей, называя себя Амазонкой, а когда туман в башке рассеивается, она снова спокойна, адекватна и зовут ее Маша. О произошедшем ничего не помнит, о существовании своей альтернативной личности понятия не имеет. Приличная пятидесятилетняя тетя. Всем помогает, со всеми ласкова и дружелюбна. До тех пор, пока ее снова не перемкнет. Сегодня утром у нее опять вышибло пробки, и Амазонка вырвала клок волос с головы своей соседки – наркоманки Ларки Пушковой. Та ей дала сдачи – началась драка. Пушкова стала переворачивать тумбочки, биться головой о стену. Пришлось пойти на крайние меры. Лежат сейчас обе «на вязках», как египетские мумии.
– А чем вы их связываете?
– Смирительных рубашек уже давно нет. Для фиксации применяем мягкие широкие ленты, накладывающиеся на конечности. Делаем это строго по назначению врача с обязательной отметкой в истории болезни. Как правило, при этом сестра ставит укол для купирования приступа возбуждения. После того, как пациентка окончательно успокаивается, мы ее освобождаем от стеснения.
Ладно, пошли отседова в столовку, там тихо и спокойно – у нас сейчас мертвый час.
Я послушно потопал следом за санитаркой.
3
– Нет, ну ты и правда красавчик, – зацокала она языком. – Почти, как мой внучок Андрюха – он тебе ровесник, после армии пошел учиться на учителя истории. Хотя нет, ты красивше, потому как – в теле. А мой дрыщ бухенвальдский за этой шваброй спрятаться может. Я ему и печеньки пеку, и двести рублей на столовую выдаю… Надо бы четыреста, чтоб он там комплексный обед мог взять, но не получается – я ему на учебу термос с супом снаряжаю… Кстати, ты есть хочешь?
– Нууу… Коли доктор сыт, так и больному легче, – изрек я свою любимую цитату из «Формулы любви», тем более что с утра, кроме чашки кофе и тоста, намазанного лимонным джемом, ничего во рту не держал.
– Значит, хочешь, – заключила баба Паша, не знакомая с этим шедевром советского кинематографа. – Иди, садись вооон за тот столик, у кулера. А я пока сбегаю, инвентарь отнесу и переоденусь. Нельзя нам ходить по отделению в том, в чем мы уборку делали. Если Санина увидит, такой крик поднимет… У нас ее за голос Иерихонской Трубой называют. Когда Верка орет, в больнице все стекла дребезжат.
Уходя, женщина постучала костяшками пальцев в закрытое «окошко выдачи». Металлическая створка отъехала в сторону и в проеме показалась девичья голова в белом поварском колпаке.
– Это ты, баб Паш? – сонно протянула конопатая, как кукушиное яйцо, барышня. – Я уже думала кто-то из придурочных шалит, даже скалку в руки взяла.
– Варь, покорми нашего нового доктора Андрюшу…
– Владимировича, – поспешно вставил я. Не хватало еще, чтобы, вслед за бабой Пашей, весь младший медперсонал стал со мной фамильярничать.
Буфетчица растянула толстые губы в очаровательной, как ей казалось, улыбке.
– И че доктору подать? – поинтересовалась она, кокетливо сверкнув золотым зубом.
– Чего-то съедобного, Варь, – повысила голос санитарка, – а не твои обычные помои.
Улыбка барышни затекла и села на клей.
– Конкретнее, – обиженно надулась она.
– Ну, запеканку из вчерашних макарон – в утиль. Гречку, похожую на куриный помет, – туда же… Дай доктору творожный пудинг, побольше салатика, и курицу. Только
Пока баба Паша переодевалась в белый халат и косынку, а Варя готовила заказ, я осмотрелся по сторонам. Везде чистенько, шесть столов с пятью стульями у каждого. Стало быть, одновременно тут трапезничают тридцать человек. На двух больших окнах – декоративные решетки, на стенах – картины с пейзажами. В углу – кулер с пирамидой пластиковых стаканчиков. Рядом – холодильник для хранения продуктовых передач. На потолке – лампы дневного освещения. Для психбольницы неплохо. Если бы не «запах китобойного судна», проникающий из коридора в столовую, можно было бы сказать, что это – вполне приятное место…
Мои мысли прервало появление переодетой бабы Паши с подносом.
– Не удивляйся, сынок, – кивнула она принесенное. – Вся посуда у нас металлическая – чтоб не выковыривать из идиоток куски разбитых тарелок. Ножей и вилок тоже нет – только ложки. Да и последние после каждого приема пищи мы тщательно пересчитываем. Если хоть одной не хватает, перерываем все тумбочки и матрацы. Иначе больная может этой ложкой открыть процедурную и нажраться таблеток. Такие дела… Ладно, кушай, на здоровье, а я вместе с тобой посижу.
И салат, и мясо, и пудинг оказались вполне съедобными, вот только все это есть ложкой – еще тот квест.
– Здесь что, порции крохотные? – поинтересовался я, пытаясь разделить на части кусок курятины. – Почему пациентки собирают по мусорникам огрызки?
– Дуры, что с них взять? – вздохнула баба Паша. – Лазить по мусорным корзинам – их любимая забава. Тут же нечем больше заняться. Одни очистки жрут, другие приносят из уборной использованную туалетную бумагу и раскладывают ее прямо на обеденном столе, третьи запихивают в рот все второе разом и давятся – так что, нам все время надо быть начеку, чтобы вовремя выбить из их глотки застрявший там кусок…
А если честно, то, конечно не наедаются. Порции средние, но еда невкусная – стандартное больничное хрючево. Изо дня в день – одно и то же. Финансирование урезали, поэтому питание выглядит примерно так: утром – каша и бутерброд, в обед – суп без мяса и какой-то гарнир с овощами или рыбой. В полдник – фрукты и шиповниковый настой. На ужин – запеканка из манки или макароны с куриной шкурой. Это тебе не частный пансион, где работает моя племяха. Там у них – борщи, птица с рыбой, салаты сытные, йогурты, фрукты, соки. А у нас вся надежда – на передачи родственников, которые появляются здесь не чаще раза в неделю. Ко многим вообще никто не приезжает. Обитель наша – за городом, практически в лесу, при нынешних ценах на билеты шибко не наездишься… Ты сам-то как на работу добираешься?