Татьяна Окоменюк – Психуля (страница 3)
Вот вам, Андрей Владимирович, – описание статуса каждой пациентки. Самым популярным диагнозом у нас является шизофрения. Изучайте. Выписки у меня длинные, развернутые – практически биографические эссе. В них есть все, начиная с рождения, включая подробное описание пубертатного периода, поскольку первые симптомы психических нарушений проявляются уже в двенадцать-четырнадцать лет…
– Я могу с этим поработать в зоне отдыха? – кивнул я подбородком на мягкий уголок.
– Можете, мой друг, – криво ухмыльнулся психиатр. – Только зона эта – самая что ни на есть рабочая – там я провожу сеансы гипноза. Вот – ключ от кабинета. Когда закончите, передадите его нашей старшей медицинской сестре Вере Глебовне Саниной или дежурной сестричке. Пойдемте я вас с ними познакомлю. Кстати, санитарная книжка у вас с собой?
– Да, – похлопал я себя по карману. – Меня в отделе кадров предупредили, что храниться она будет у Саниной.
– Тогда – на передовую!
2
До сих пор я чувствовал себя абсолютно спокойно, но чем ближе мы подходили к металлической решетке, разделяющей длиннющий коридор на две зоны: стационарную с больничными палатами и «кабинетную», тем больше я ощущал легкий мандраж. Да что я вру! Не легкий и не мандраж – я дрожал всем телом, как молодой послушник перед посвящением в сан. Понимал, что второго шанса произвести благоприятное «первое впечатление» у меня уже не будет. А понравиться я очень хотел, и пациенткам, и сестричкам, которые, если верить заведующей, так долго меня ждали.
Пока Левинзон открывал «тюремную» дверь специальным ключом, я даже сквозь медицинскую маску унюхал в коридоре «что-то странное». Да что там странное! Мне в нос ударил тошнотворный коктейль из мочи, экскрементов, старческого пота, табачного дыма, хлорки и лекарств. После флера дорогих духов заведующей, тянувшегося за мной шлейфом по коридору, это амбре можно было смело приравнять к бактериологическому оружию. Я вопросительно посмотрел на психиатра.
– Да-да, мой друг, дышите глубже – проезжаем Сочи, – хохотнул тот. – Это – обычный запах любого психиатрического отделения. Привыкайте.
Пока он закрывал за собой решетку на ключ, я прошел несколько шагов по коридору. Двери в палатах отсутствовали. Койки были привинчены к полу, и на каждой из них – по три пары «ушей» для смирительных ремней. Тонкие, чуть толще одеяла, матрасы обтянуты клеенкой. На них – застиранные до асфальтовой серости простыни с обтрепанными краями. Подушки были маленькими и плоскими, как блины. «Видимо для того, – решил я, – чтобы ими нельзя было кого-нибудь задушить».
Пациентки в байковых бордовых халатах лежали на койках поверх одеял. Некоторые из них читали, некоторые были привязаны к кроватям и признаков жизни не подавали. Одна худенькая, как былиночка, девушка стояла у окна, забранного мелкой железной решеткой, и что-то рисовала пальцем по запотевшему стеклу. Я «навел резкость». Это были крылья, но какие-то странные, изломанные, что ли.
Недалеко от художницы, прямо на кафельном полу, сидели две корпулентные барышни в распахнутых халатах. Тонкими прутиками от веника они гоняли друг к дружке не то жуков, не то пауков.
Пока я, открыв варежку, наблюдал за «тараканьими бегами», в конце коридора появилась, одетая в пижаму, крупная девица ростом с омоновца. Она вынырнула из предпоследней палаты и бросилась бежать по коридору прямо на меня. Девушка была босая, в руке она держала какой-то пакет. Ее огромные арбузные груди угрожающе колыхались под тонкой тканью пижамной куртки, а маленькие поросячьи глазки метали искры.
Вспомнив сегодняшний инструктаж, я впечатался спиной в стену, окрашенную в жуткий салатовый цвет. По мере приближения барышни, вся моя жизнь успела пролететь перед моими глазами: от горшка и до сегодняшнего дня. Вжжжик – и «гренадерша» пролетела мимо. Она неслась прямо на Левинзона, спокойно стоящего посреди коридора со скрещенными на груди руками.
Я застыл от охватившего меня ужаса – сейчас эта «каменная баба с острова Пасхи» собьет с ног гномика-психиатра и, наступив на него своей ножищей сорок пятого размера, размажет его по долговечному линолеуму марки Tarkett…
Бог миловал. Встретившись взглядом с психиатром, девица стала спешно тормозить босой ногой о новое половое покрытие, но сила инерции пронесла ее еще пару метров, остановив перед самым носом Левинзона.
– Приплыли тапочки к обрыву! – с невозмутимостью рептилии произнес доктор, так и не изменив позы.
От страха барышня затряслась вдруг в своей пижаме, как желе. Да-да, она дрожала от ужаса перед человеком, дышавшим ей в пупок. Мужчиной, который был настолько худее и легче ее, что на ринг их вместе никогда бы не выставили.
В это время из предпоследней палаты выскочила какая-то Дюймовочка, маленькая, щупленькая, похожая на чахлый картофельный росток, и с нечеловеческим воплем ринулась к доктору.
– Это – мое, мое! – орала она, размазывая по щекам слезы. – Мне мама принесла, а Юлька Малек украла!
И в эту же секунду раздался еще один крик, от которого я вздрогнул всем телом:
– Вот мерзавки! На секунду отвернешься, и они уже творят очередное непотребство!
Последняя реплика принадлежала огромной женщине в белом халате и высоком белом колпаке. Ростом она была под два метра, мощная, крепкая, большегрудая и задастая – прям, парковая скульптура сталинских времен. Таких крупных дам я никогда не встречал, если, конечно, не считать выскочившую, как черт из табакерки, Юльку. Не исключено, что их обеих произвели на одном и том же «конном заводе».
– Простите, Михаил Борисович, – недосмотрели, – приложила дама руки к груди. – Бобкова опять обделалась – девки ее сейчас моют. Баба Паша делает в столовой влажную уборку, а Галка потащила белье в прачечную…
Я опасливо приблизился к группе действующих лиц, стараясь не поворачиваться к пациенткам даже в профиль.
– Вот, коллега, это – наша старшая сестра Вера Глебовна Санина, – представил он мне великаншу. – А это, Вера Глебовна, – наш новый психотерапевт Андрей Владимирович Чаусов.
– Очень приятно, – растянула та губы в подобострастной улыбке. – Вы даже не представляете,
– Я больше не буду! – заблажила Юлька, услышав знакомое оскорбление, и тут же бросила через плечо пакет с конфетами. – Киса, подавись!
Киса, как заправская волейболистка, прямо в воздухе поймала свои конфеты и, прижав их к груди, затопталась на месте, не зная, что делать дальше. Ее широко распахнутые глаза выражали полное удовлетворение исходом инцидента. По девушке, все еще не верящей своему счастью, было видно, что для нее подобные истории не всегда заканчиваются столь благополучно.
– Чего ты, Малашко, больше не будешь? – поинтересовался Левинзон у барышни.
– Брать Кисины конфеты, – нахохлилась Юлька.
– И это все? – поднял он вверх левую бровь. – Только что ты нарушила сразу несколько правил поведения в больнице, хотя обещала мне вести себя прилично.
Малашко наморщила свой лоб, ее одутловатое лицо стало свекловично-багровым, маленькие глазки-пуговки захлопали ресницами, как у поломанной куклы. Девушка напряженно молчала.
– Ты, Юля, вышла из палаты без халата, в полном неглиже – это раз, – кивнул он на ее выпирающие сквозь пижаму соски размером с желуди. – Выскочила в коридор босиком, что строго запрещено даже в жаркое время года – это два. Ты зашла в чужую палату – это три. Забрала у Лены Киселевой ее передачу – это четыре. Вчера своей выходкой напугала врача по лечебной физкультуре – это пять. Отказалась идти на занятия по трудовой терапии – это шесть. Позавчера собрала все огрызки из мусорных ящиков и съела их – это семь. Так что, не обессудь…
Малек опустила голову вниз и завыла на весь этаж, как заводской гудок в день забастовки. Вера Глебовна положила ей руку на плечо. Юлька штопором завертелась вокруг своей оси, стараясь освободиться от железных объятий старшей медсестры. Не вышло – прямо через пижаму Санина засадила ей укольчик в бедро. Девушка дернулась и стала медленно оседать на пол. Вера Глебовна подхватила ее и под руки и потащила в палату.
Видимо, на моем лице отразился такой ужас, что Левинзон не выдержал и расхохотался.
– Отомрите, доктор! Это – незначительный эпизод наших трудовых будней. Как сказал поэт:
И тут мы оба заметили все еще топчущуюся рядом с нами Лену Киселеву. Девушка ростом с белку, с курносым носом и светлыми жидкими волосиками, смотрела на меня с тихим обожанием, как смотрят подростки на своих музыкальных кумиров. На ее пухлых, почти детских, губках блуждала похотливая улыбка. – На! – протянула она мне свой пакет с конфетами. – Это – тебе! Ты такой хорошенький…
Я бросил панический взгляд на Михаила Борисовича. Тот отрицательно покачал головой.
– Спасибо, Лена, но я не ем сладкого, – выставил я перед собой ладони. – Ешь сама!
Но было уже поздно. Киселева заинтересовалась мной не на шутку. Она подошла ко мне вплотную, подпрыгнула и, уцепившись за мою шею, повисла на ней, как обезьяна на лиане. Сказать, что я испугался – ничего не сказать. Я чуть не обмочился со страху.