Татьяна Окоменюк – Психуля (страница 2)

– Рада приветствовать вас, Андрей Владимирович, в нашем женском коллективе, – улыбнулась заведующая, закуривая у приоткрытого окна длинную тонкую сигарету. – Из мужеского полу у нас в наличии только мой заместитель – психиатр Михаил Борисович Левинзон. Наш средний и младший медицинский персонал чуть ли не молится, чтобы в отделение направили еще одного мужчину, хотя бы для запаха. Сегодня их мечта сбылась.

– А куда подевался мой предшественник? – поинтересовался я.

– Маргарита Петровна уволилась по собственному желанию – нервишки пошаливали, – стряхнула Заславская пепел в причудливую вазочку в виде длинной зеленой ящерицы. – У работающих с нашим контингентом нервы должны быть крепче, чем титановая проволока. Надеюсь, у вас с этим все в порядке.

– Справку из нарко- и психдиспансера я в отдел кадров сдал, а там… как говорится, вскрытие покажет.

– Я рада, что у вас есть чувство юмора. Без него на нашей работе сам с ума сойдешь.

Я неопределенно сдвинул плечами. Уже второй человек за сегодняшний день, хоть и косвенно, но пугал меня моими будущими пациентками. Трусливые бабы, что с них взять?

– У нас в отделении – четыре палаты по десять человек. Все двери на этаже открываются специальным ключом, который есть только у персонала. Будет он и у вас. Ежедневные планерки начинаются в восемь утра. На них дежурная медсестра докладывает врачебному составу об изменении самочувствия всех наших больных: психическое и физическое состояние, уровень настроения, поведение, аппетит, количество дневного и ночного сна и т. д. Обход, во время которого мы беседуем с каждой пациенткой, проводится по понедельникам с десяти утра.

Контингент у нас практически постоянный, каждую весну и осень – одни и те же лица. Как говорит мой зам Левинзон, «все те же – на манеже». Лежат они долго, по несколько месяцев. Потом недельки четыре проводят дома и снова – к нам. Родственники от них быстро устают, а потому за приемом лекарств намеренно не следят. Только ребята начинают чудить, они вызывают скорую и везут их сюда.

Речь заведующей прервал телефонный звонок.

– Еду-еду, я помню! – затушила она сигарету, оставив в пепельнице окрашенный губной помадой окурок. – Уже выезжаю.

Нажав на отбой, шефиня набрала чей-то номер.

– Миш, зайди ко мне! Да, прямо сейчас! Я отправляюсь на очередное заседание… Введи в курс дела нашего нового психотерапевта.

И уже, обращаясь ко мне:

– К сожалению, Андрей Владимирович, я должна откланяться. Кроме всего прочего, я еще и депутат законодательного собрания. Вынуждена периодически бросать хозяйство на Михаила Борисовича. Зато, благодаря своим общественным нагрузкам, мне удалось пробить капитальный ремонт отделения. Все палаты и туалетные комнаты мы недавно оборудовали настенными кварцевыми лампами. Закупили двухсторонние тумбочки на колесиках и новые функциональные кровати, сменившие спецкойки с дырами, через которые больные просто проваливались на пол. Настелили в коридоре долговечный линолеум Tarkett с дополнительным звукоизолирующим слоем и противоскользящим покрытием. Отремонтировали пищеблок. Теперь там – новые трубы, современное оборудование, белый кафель и нержавейка. А вот с окнами у нас – просто беда: ветхие, с решетками, как в тюрьме, а в смету их не включили. И это притом, что существует приказ Минздрава, предписывающий оборудовать психиатрические больницы окнами из небьющегося стекла…

– День добрый! – появился в кабинете мелкий невзрачный мужчинка в мятом халате и белых резиновых шлепанцах. На вид ему было лет пятьдесят пять, не меньше. Назвать его приятным трудно было даже с натяжкой. Излишне крупный нос, неулыбчивые серые глаза, тонкие поджатые губы, глубокие залысины на непропорционально крупной голове, тонкая шейка с огромным кадыком. Но самое главное – пронизывающий насквозь колючий змеиный взгляд, не обещающий ничего хорошего.

Он подошел к стоящей у окна заведующей и скривился, демонстрируя ей свое отношение к сигаретному дыму. Ростом он едва доставал шефине до уха и смотрелся на ее фоне, как булгаковский Шариков на фоне доктора Борменталя.

– Доцент Левинзон Михаил Борисович, – протянул он мне руку. – Как поживаете, коллега?

– Жизнь прекрасна! Если правильно подобрать антидепрессанты, – с совершенно серьезной миной пожал я его маленькую, почти женскую, ручку. – Андрей Владимирович Чаусов.

– Наш человек! – рассмеялась шефиня, бросив на меня одобрительный взгляд сквозь стекла своих стильных очков в золотой оправе.

Левинзон фыркнул, как обиженный бык. Ее реакция на мою остроту ему явно не понравилась. Понятное дело: малый рост дурно влияет на характер и развивает честолюбие.

– Ваш кабинет, Андрей Владимирович, пока не готов. Сегодня вы погостите у Михаила Борисовича. Он, собственно, вам все расскажет и покажет.

– Ева… Витольдовна! Я не Фигаро… У меня через сорок минут – экспертная комиссия…

– Вот и славно, доцент, – мягко перебила она заместителя. – Значит, кабинет твой будет свободен. А за это время ознакомь коллегу с описанием статуса каждой пациентки, представь его нашему персоналу, проведи экскурсию по отделению. И пусть девчонки к завтрашнему утру закончат приводить в порядок его кабинет.

Заславская подошла к шкафу, сняла шикарный халат с бейджиком на левом кармашке, аккуратно повесила его на плечики. Затем протянула руки к своему ультрамодному плащу цвета «баклажан». Я вскочил на ноги и помог даме одеться. Ева Витольдовна бросила на Левинзона многозначительный взгляд. Тот сразу же отвернулся к окну.

– Спасибо, Андрей, вы – настоящий джентльмен, – отметила Заславская. – Не зря сестрички и нянечки с таким нетерпением ждали вашего появления.

Из начальственного кабинета мы вышли все вместе. Заведующая поцокала каблучками к лестнице, а мы с Левинзоном направились в его кабинет.

– Рабочий день у нас не нормирован, а распорядок зависит от количества новых пациентов, – приступил психиатр к «ускоренным курсам молодого бойца». – Как правило, их привозят родственники или скорая, но иногда они приходят сами и просят о госпитализации. Сначала поступивших осматривают в приемном покое, затем передают нам. Мы помещаем новеньких в «надзорную» палату и дней семь-десять за ними наблюдаем. В «надзорке», кроме новеньких, находятся больные в остром психотическом состоянии. Заходить туда одному строго запрещается. Если состояние пациентки стабилизировалось и психоз снят – спасибо вечной троице: феназепам-аминазин-галоперидол, мы ее переводим в одну из трех палат, для больных, способных к самообслуживанию.

– А разве, по-прежнему, в ходу пресловутые аминазин с галоперидолом? Я думал, из-за побочек излишне тяжелые препараты уже вывели из обращения. От них ведь начинаются невыносимые судороги. Попытка надеть носки или дойти до туалета после их приема вызывает страшные физические мучения.

– Вот что я вам скажу, коллега: с психофармакологическими и противосудорожными средствами нового поколения у нас, по-прежнему, хуже, чем «не очень». Из таблеток в больнице – только галоперидол, сероквель, аминазин, феназепам, бондормин, вабен, азалептин, зипрекса и еще кое-что. Вот ими мы и обходимся. Что же касается побочек, то пациентки во время обхода сигнализируют о них, и я корректирую курс лечения. А вообще, я ежедневно работаю с листами назначения медикаментов: анализирую дозировку и подправляю ее, в зависимости от состояния больных.

А вот и мой кабинет, – махнул он рукой на дверь с табличкой, на которой красовалась его фамилия. Ваш – через один от моего.

Кабинет Левинзона состоял из двух зон: рабочей и зоны отдыха. Последняя представляла собой оазис уюта в суровой производственной пустыне: мягкий уголок, состоящий из дивана и кресла, низкий журнальный столик с причудливой икебаной, в углу – включающийся пультом торшер, на стенах – репродукции картин, написанных в японском стиле. На высоком декоративном столике – музыкальный комбайн с двумя колонками – не иначе как для прослушивания расслабляющей музыки и звуков природы.

Рабочая же зона была довольно скромной, чтобы не сказать аскетичной. Стеллажи с папками и книгами, стол, компьютер, телефон – ни одного лишнего предмета, отвлекающего на себя внимание хозяина. Разве что, постер на стене с высказыванием создателя психиатрической школы П. Б. Ганнушкина: «Все самое прекрасное в мире сделано нарциссами. Самое интересное – шизоидами. Самое доброе – депрессивными. Невозможное – психопатами. Здоровые почти не вносят вклад в историю».

– Прикольно! – кивнул я на постер.

– Не расстраивайтесь, коллега, – успокоил меня Михаил Борисович, доставая из ящика какие-то бумаги. – Здоровых людей нет вообще. Есть необследованные. Вспомните известное высказывание Франквуда Уильямса: «Так называемая нормальность есть легкая форма слабоумия. Считать себя нормой – уже патология».

«А этот психиатр, годящийся мне в отцы, – еще больший циник, чем я сам, бывает же», – пронеслась в моем мозгу шальная мысль.

– Не верится? – ухмыльнулся Левинзон. – Разного рода психиатрические расстройства наблюдаются сегодня у каждого четвертого россиянина. Если учесть, что статистические исследования проводились еще до начала пандемии и то, что в статистику вошли только те, кто обратился за помощью, можете представить себе реальную цифру персонажей со съехавшей набок кукушкой.