Татьяна Окоменюк – Психуля (страница 8)

– А то не морят! – фыркнула беззубая старуха, которую в столовую привезли на инвалидном кресле. – Раззи ж можно есть этот клейстер, сваренный из трех ложек порошка на цистерну воды?

– А полностью холодные сосиски? А синие макарошки с кошачьим вискасом? – подключилась другая пациентка помоложе. – Об овощах, зелени, витаминах даже речи нет. Неожиданное появление борща или горохового супа мы вообще приравниваем к национальному празднику.

– И, упаси боже, не доесть эту жуткую бурду, – подключилась третья, интеллигентного вида женщина. – Тебе это тут же запишут в историю болезни и потом накажут уколом или дополнительной дозой таблеток.

– Вот и остается всего два варианта, – прошамкала беззубым ртом старуха. – Есть дерьмо и не жаловаться или ходить голодными до следующего приема пищи.

– Все? Вы закончили? – поинтересовалась старшая медсестра. – Шагом марш на сестринский пост за таблетками! – и вереница женщин в бордовых халатах двинулась к выходу из столовой.

Я тяжело вздохнул.

– Что вы от них хотите, доктор! – покачала головой Санина. – Жрут без остановки все подряд, и не наедаются. Особенно любят сладкое. Пораженная лекарствами печень требует глюкозы. Я когда только пришла сюда на работу, мне опытная медсестра посоветовала: «Купи пару буханок хлеба в нарезке. Как только у них дикий жор начнется, выдавай по куску хлеба, они и успокоятся». Так теперь и делаю.

В этот момент зазвонил мобильный телефон Веры Глебовны.

– Иду! – ответила она кому-то. – Подключайте Васю с Петровичем, не мне же с ней драться? С меня хватило двух сломанных ребер в прошлый раз. До сих пор – ни вздохнуть ни выдохнуть без боли.

– Из приемного покоя звонили – новую буйную привезли, – пояснила она мне. – Пойду принимать. Недолго у нас свободная койка пустовала в надзорной палате.

Я вышел в коридор и увидел в его конце длинную бордовую очередь, выстроившуюся «на таблетки». Женщины принимали лекарства, запивали их киселем из мензурки и показывали медсестрам рот, демонстрируя, что таблетки таки проглочены.

«Не дай мне бог сойти с ума,

Уж лучше посох и сума.

Уж лучше труд и глад.

– пришли мне на ум пушкинские строки. – Если б я вдруг оказался на их месте, то, скорее всего, не стал бы продолжать подобное существование».

– Сыркина, Майская, Боголюбова – на ширку! – раздалось из открытой двери процедурной.

От бордовой толпы отделились три бурых пятна и обреченно поплелись на голос. Шли, низко опустив головы, как на заклание. Когда женщины приблизились ко мне, я вдруг понял, что эта троица и есть те самые жалобщицы, выражавшие недовольство больничным рационом. Интересно, это – совпадение или сознательное наказание тех, кто еще может соображать?

– Вот так, – грустно улыбнулась «интеллигентная женщина», встретившись со мной взглядом. – Сейчас вколют феназепам, после которого невозможно будет ни ходить, ни говорить, ни думать, ни, тем более, жаловаться…

«Кошмар! – подумал я. – Как там было написано на вратах Ада? Оставь надежду, всяк сюда входящий7». Не совсем так я представлял себе место своей работы. Вернее сказать, совсем не так».

По дороге в свой кабинет я встретил Веру Глебовну, везущую на инвалидном кресле растрепанную пациентку, тряпичного вида женщину с совершенно неподвижным лицом и ничего не выражающими глазами. Успокоили, стало быть, укольчиком. Теперь она податлива, послушна и всем довольна.

Нет, я ни в чем не обвиняю Санину, работающую в адском месте за смешные деньги. Круглосуточно вдыхающую миазмы, общающуюся с ненормальными людьми, получающую удары ногой по ребрам. Здесь даже украсть нечего, разве что хлорку, которой провонял каждый сантиметр отделения. По словам бабы Паши, госбюджет больницы крохотный. Не хватает постельного белья и больничных халатов, а те, что есть, – древние, затертые, все в катышках. Для больных, у которых нет родственников, персоналу приходится за свой счет покупать предметы личной гигиены: зубную пасту, гигиенические прокладки, туалетную бумагу – жалко их, нищих и одиноких.

С инвентарем та же проблема. Швабры и тряпки младшему медперсоналу еще выдают, а моющих средств и мешков для мусора – в обрез. Вот и приходится санитаркам и сестричкам их из дому приносить или просить о мелком спонсорстве родственников пациенток. Позавчера, например, в отделении закончился физраствор. Вот и делай, что хочешь! Именно поэтому заведующая отделением все время что-то у кого-то выпрашивает, выбивает, приносит из дому. Так что, виноват во всем вовсе не персонал, которого, кстати, очень не хватает, а Система, замкнутый порочный круг. И разомкнуть его вряд ли удастся. Почему? Ну, не армию же финансировать по остаточному принципу? Не образовательные же учреждения с культурой, а тех, кто, по общему мнению, не приносит социуму пользы и является для него балластом…

– Вера Глебовна, – окликнул я старшую медсестру. – Будьте добры, обеспечьте минут через десять явку ко мне в кабинет Софьи Гордеевой.

– Будет сделано, Андрей Владимирович! – гаркнула та, открывая своим ключом решетку на входе в отделение.

5

– Доктор Чаусов, Гордеева доставлена! – показалась в дверном проеме рыжая голова медсестры Жеки, девушки наглой и бесцеремонной, не понравившейся мне с первого взгляда. Одно то, что она подмигнула мне в столовой во время завтрака, как будто мы находились не на службе, а в ночном клубе, красноречиво говорило о ее представлении о субординации на рабочем месте. Скорее всего, это именно она знакомила коллег в процедурной с деталями моей биографии.

– Можете быть свободны, Евгения. Я позвоню вам, когда мы освободимся, – холодно бросил я в сторону двери, наблюдая из окна за своим мотоциклом, припаркованным между новеньким Мерседесом Левинзона и видавшей виды Маздой Евы Витольдовны. Что ж, все правильно: если ты не наследник шейха Брунея, определись с приоритетами: собственный экстерьер или средство передвижения.

– Как скажете, – скривилась Жека, рассчитывавшая поприсутствовать на сеансе.

– Заходи! – грубо подтолкнула она в спину худенькую девушку, одетую в выцветший от бесконечных стирок, подвязанный бинтом бордовый халат.

Затолкнув пациентку в кабинет, медсестра громко хлопнула дверью, выражая свое недовольство моим поведением.

Гордеева переступила порог и замерла, уставившись на меня своим огромными, в пол-лица, карими глазами. Невысокая, щупленькая, ножки – как ласточкин хвостик, ручки – как прутики. На одной из них – шерстяная красная косичка-оберег. Вьющиеся русые волосы, собранные в высокий хвост. Бледное анемичное лицо, высокие скулы, выпирающие ключицы. Взгляд напряженный, настороженный. В руках – какой-то, похожий на планшет, гаджет. Я ее узнал. Это была та самая девушка, которая на запотевшем окне палаты рисовала пальцем изломанные крылья.

– Здравствуйте, Соня! Проходите, садитесь в кресло. Я – ваш новый психотерапевт Андрей Владимирович Чаусов.

– Здравствуйте, доктор! Я знаю. В отделении только о вас и говорят, – тихо произнесла Гордеева. – А можно я сяду не в кресло, а за стол, напротив вас?

– Почему?

– Хочу хоть раз почувствовать себя не психически больной пациенткой, а равноправным собеседником.

Я жестом показал девушке на стул. Положив свой гаджет на столешницу, она уселась напротив меня.

– По-вашему, пациенткой быть плохо? – поинтересовался я.

– Плохо – это не то слово, – грустно улыбнулась Соня. – Быть пациенткой психиатрической лечебницы – это ужасно, унизительно и безнадежно. Если ты сюда попал, ты – уже не человек. Ты – существо, лишенное элементарных гражданских прав, собственных эмоций и желаний. Ты – зомби, вынужденный исполнять чужую волю. Униженный, оскорбленный, размазанный по стенам и оклеенный сверху обоями.

– А можно поподробнее? В чем именно состоят ваше бесправие и ущемленность?

– Вы в самом деле не знаете или притворяетесь, как это делает Питон? – по-детски захлопала ресницами Соня.

– Какой питон? – удивился я.

– Питоном пациентки называют нашего психиатра Левинзона за его гадючьи глаза, крайнюю безжалостность и подлую натуру. Даже тогда, когда он скалит свои фарфоровые зубы, взгляд у него немигающий, колючий, как у очковой змеи. На больных ему совершенно наплевать. Он не тратит душевные силы на индивидуальный подход. Для него главное – соблюсти протокол обследования, вовремя заполнить истории болезни и нашпиговать нас конскими дозами препаратов, от которых мы превращаемся в роботов и способны лишь на выполнение команд. После подобного лечения мы уже ничем не напоминаем адекватных людей – много спим, путаемся в речи, тупо улыбаемся, пускаем слюни, сползаем со стула, ходим шаткой походкой с перекошенным лицом и высунутым языком. Эти таблетки не лечат, они разрушают личность.

– А вам не приходит в голову, что много спать элементарно полезно? Что мозг в это время перезагружается и отдыхает? Что лекарства вам подбирают, наблюдая ежедневную динамику? Это удобно и доктору, и вам. Не нужно покупать в аптеке разные таблетки, выбрасывая деньги на неподходящие. После выписки вы будете приобретать исключительно те, которые вам подошли. Что же до аморфного, сомнамбулического состояния, то пациенты в нем пребывают только в период снятия острых проявлений. Позже происходит адаптация к препаратам, и жизненная активность возвращается.