Татьяна Окоменюк – Не/смотря ни на что. Махонька и Гном (страница 11)
Чуть позже решился вопрос и с компьютерным гуру. За это дело взялся интернатский преподаватель парня – молодой и задорный Игорь Васильевич Кудрин, который дополнительно занимался с Иваном три раза в неделю. Вскоре у Котельникова появился и собственный компьютер, который Ольге Петровне за символическую цену продал ее бывший ученик Игорь Жирков. Тот самый, который пару лет назад занимался рэкетом и продавал на базаре связанные ею «псевдобойсовские» свитера. Теперь он был совладельцем фирмы «Юзер», которая торговала привезенными из-за границы портативными компьютерами.
Ваня был несказанно рад приобретению. Он понимал, что это – возможность подняться на новый уровень, расширить кругозор, найти друзей по интересам. Теперь в любой момент он мог «побывать» на экскурсиях в разных городах, послушать новости, музыку, свои любимые мюзиклы и оперы «Фаринелли-кастрат», «Эвита», «Богема», «Турандот», «Королева фей».
Да и само общение с Кудриным доставляло ему удовольствие. Игорь Васильевич был самым молодым и самым юморным учителем в интернате. Когда он только начинал преподавать Ивану информатику и не знал, как объяснить незрячему человеку, что такое рабочий стол компьютера, он пальцем рисовал ему на спине прямоугольник и обозначал, где какие иконки находятся. Так у парня сформировался некий образ происходящего на экране. Плюс, конечно, компьютеры у них были «говорящими». Игорь Васильевич открыл на них ребятам «Блокнот» и разрешил тыкать на все кнопки. Ученики с удовольствием это делали, а вычислительная машина громко произносила буквы и цифры, написанные на нажимаемых кнопках. Так незрячие ученики и запомнили всю раскладку.
Сейчас Иван уже в совершенстве владел основными функциями своего ПК. И это в то время, когда 20% населения страны вообще не знали, что такое интернет, 37% о нем «что-то слышали» и только 4% им регулярно пользовались.
Казалось бы, с такими способностями, как у него, бояться провала при поступлении в вуз не стоило, но молодой человек боялся. Однажды он подслушал разговор матери и Майи Владимировны. Последняя говорила, что их ректор делает все возможное, чтобы пресечь поступление в консерваторию инвалидов I-ой группы, особенно незрячих. «Нет, он не жестокий, – вздыхала репетитор. – Просто со слепыми – много возни. Во-первых, им нужно увеличивать время для сдачи экзамена, ведь по Брайлю писать дольше, чем ручкой на бумаге. Во-вторых, такие студенты обычно рассчитывают на скидки, а многие преподаватели делать их не хотят. В-третьих, в вузе нет учебников со шрифтом Брайля, нет специального брайлевского принтера, на котором можно было бы распечатать билеты или вспомогательные материалы. В-четвертых, после лекций студентам нужно отправляться на индивидуальные занятия, которые проводятся в разных музыкальных школах города: в одних – вокал, в других – фортепиано, в-третьих – дирижирование. Вы представляете, что это такое для незрячего человека?
– Не волнуйтесь, Майя Владимировна, он справится, – уверенно ответила Ольга Петровна. – Я знаю своего сына.
Услышав это, Иван стал бояться еще больше, ведь он не мог не оправдать доверия матери, которая вложила в него столько сил, средств и здоровья. К тому же, парень просто не представлял себе, чем займется, если не поступит в консерваторию. Где будет работать? Не в Русиново же ехать, собирать медицинские пипетки?
Эти страхи испортили ему всю радость от успешно сданных выпускных экзаменов и получения аттестата зрелости, в котором были всего четыре четверки – по алгебре, геометрии, физике и химии. Правда, оценки в аттестате интересовали приемную комиссию в последнюю очередь. Главным было – пройти собеседование, не завалить сольфеджио, гармонию, фортепиано и самое важное – вокал.
Проблемы начались уже на собеседовании.
– И как вы себе это представляете, молодой человек? – раздраженно вздохнула пожилая дама с седыми букольками а-ля «мисс Марпл», рассматривая документы Котельникова. – Я вижу ваш аттестат, диплом о среднем музыкальном образовании, ваши награды, но также вижу и медицинскую справку. Вы же – инвалид I-ой группы!
– Да. И что? – сглотнул слюну Иван. – Это не помешало мне закончить специализированную музыкальную школу и стать победителем многих музыкальных конкурсов…
–
– Я всему научусь – я очень способный.
Если бы Ваня был зрячим, он бы увидел, как из выцветших от времени глаз преподавательницы начинают сыпаться искры и вибрировать ее ноздри. Как седые букольки, разделенные прямым, как гринвичский меридиан, пробором, медленно поднимаются вверх, принимая форму боевого ирокеза.
– Наши выпускники идут служить в оперные театры! – перешла дама на фальцет. – Мы готовим профессиональных певцов не только для России, но и для работы за рубежом! А вы, юноша… Да вы расшибетесь о первую встреченную вами декорацию! Отдавите ноги своим партнерам по сцене! Упадете в оркестровую яму, в конце концов!
«Ну, все! – закружились в голове Ивана вертолетики. – Приплыли тапочки к обрыву! Странно, что этой ночью мне не приснилась песня „Майдан“. А ведь должна была… А, может, еще не все потеряно?»
Он вдруг вспомнил слова своего интернатского воспитателя, незрячего Сергея Сергеевича Жучкова: «Никто и никогда не примет слепого в свой круг с распростертыми объятьями. Вначале будет отвержение и отчуждение. Этот период надо выдержать. Только после того, как ты докажешь окружающим свою состоятельность, у тебя появится шанс на другое отношение». Вспомнил и мгновенно успокоился. Паника и отчаяние покинули Ивана. На их место пришла уверенность в своих силах и своей удаче.
– Как вас зовут? Представьтесь, пожалуйста! – спокойно и доброжелательно обратился он к собеседнице.
– Евгения Венедиктовна Лобанова-Белозерская, – проскрипела та недовольно после некоторой паузы. Не ожидала она такой настырности от этого слепца. – Заслуженный работник культуры, проректор по концертной деятельности.
– Евгения Венедиктовна, я обязательно поступлю в консерваторию в этом году или в следующем и обязательно стану известным на всю страну вокалистом. Клянусь вам! И у меня обязательно будут брать интервью разные СМИ. Как отечественные, так и зарубежные. Они станут интересоваться, какие преграды мне довелось преодолеть на пути к моей славе. Не хотите же вы, чтобы я им ответил, что первой моей преградой к получению академического образования стала проректор по концертной деятельности, Заслуженный работник культуры Евгения Венедиктовна Лобанова-Белозерская!
Наступила тишина. Какое-то время проректор молчала, собираясь с мыслями. Этот абитуриент раздражал ее несказанно, но попасть в историю в озвученном парнем контексте ей совсем не хотелось. «А вдруг он и впрямь гениальный вокалист? – подумала женщина. – Пусть его завалит на экзамене кто-нибудь другой, ведь все в приемной комиссии получили от ректора инструкции по поводу инвалидов-тотальников».
Как ни странно, но два следующих тура Котельников прошел успешно. Остался самый главный – прослушивание, за который он почти не волновался, но, придя на экзамен по вокалу, вдруг выяснил, что его нет в списках. Нет и все! И никто не знает – почему.
Любой другой на его месте поставил бы на своей мечте жирный крест. Но это другой, а Иван, руководствующийся в своей жизни принципом: «Судьбу надо обломать, а не сгибаться под ее тяжестью», отправляется в концертный зал, пристраивается за кулисами и слушает, как поют его коллеги-абитуриенты, запоминая по звуку их шагов, где находится микрофон и рояль. Когда последний абитуриент был прослушан, Котельников уверенным шагом направляется к аккомпаниатору, ставит ему на пюпитр свои ноты, идет к микрофону и произносит: «А сейчас буду петь я!»
Комиссия впадает в ступор, но подняться и ринуться к выходу никто не решается. Ваня начинает петь свою программу: романс Чайковского, каватину Алеко Рахманинова, элегию Массне, народные песни, а в голове его вертится лишь одна мысль: «Хоть бы меня не остановили. Если остановят, это – провал».
Растерявшиеся педагоги переглядываются между собой, но выступления настырного абитуриента не прерывают. Иван поет и слышит, как они практически вслух обсуждают сложившуюся ситуацию: «Голос у парня шикарный, низы хорошие», «Согласен, у него – большой диапазон звонких и низких обертонов», «Поет замечательно, но брать его нельзя – хозяин запретил». Услышав это, Котельников подумал: «Что ж, хоть раз спел на сцене консерватории. Видно, уж больше не придется».
Дальше наступила пауза, показавшаяся ему вечностью. После долгих прений педагоги выставили Ване тройку: кто же попрет против ректора? Приди к ним сейчас ослепший Шаляпин, они б и ему закатили «удовлетворительно». «Нет, просто так я не сдамся», – решил парень, направляясь к ректору. В кармане у него был подаренный матерью диктофон, на который он записал, как собственную программу, так и выступления своих коллег-абитуриентов, получивших «хорошо» и «отлично». Юноша вовсе не собирался никуда жаловаться, он сделал запись для мамы и Майи Владимировны, чтобы доказать им: он не опозорился, не подвел их – его просто завалили. «Неужели Сивцова зря меня так натаскивала? Неужели мама зря несколько раз приходила со мной в консерваторию, чтобы составить подробный план всех помещений учебного заведения с надписями кабинетов и номерами аудиторий с учетом длины моего шага? Неужели я и впрямь пойду работать на фабрику картонажником или сборщиком электроарматуры после стольких лет занятия музыкой?», – стучало у него в мозгу, пока он спускался вниз по лестнице, к кабинету ректора.