Татьяна Носова – Петля неверного пути (страница 5)

Петя хмыкнул. Звук родился где-то глубоко в горле, прошёл через хрипы и вырвался наружу влажным, клокочущим бульканьем, словно в лёгких хлюпала не воздух, а сироп. Уголок рта дёрнулся в попытке улыбки, получилась жалкая, идиотская гримаса.

– Всё… супер! Живём, братан. Живём, как хотели. Без предков, без школы, без долгов… – Он сделал глоток из бутылки с какой-то цветной жидкостью. – Свобода, ё-моё – просипел он, и слова сползли в бессвязный шёпот. – Огонь… Ты… чего встал? Танцуй… или… иди на… балкон. Там… весело… – Петя хмыкнул, издав булькающий звук. Рука, тяжелая и неловкая, поднялась и обвилась вокруг плеч девушки, властно притягивая её к себе. Жест был не ласковым, а собственническим, почти демонстративным, будто он показывал трофей. Девушка безвольно поддалась, её голова упала ему на плечо, не меняя каменного выражения лица.

Он был не просто пьян. Его выжигало изнутри адским коктейлем, превратив в дышащую, издающую звуки биомассу. И эта девушка, кукла-гот была таким же продуктом распада – немым, безвольным украшением его личного конца.

– Свобода, – прошептал Алексей, оглядывая гостиную. – Это… помойка.

– Ага, – беззвучно засмеялся Петр – Но наша помойка. Сам выбрал. Помнишь, как мы мечтали? Забить на всё? Ну вот. Забили. – Он ткнул пальцем на стол с «химией». – Это чтобы не думать, как дальше жить. А дальше… ни-че-го. Просто… день. Потом ещё один и ещё. Бесконечный день, братан. Как в песне.

Лёша ещё раз оглядел присутствующих. В них отсутствовала радость. Не было даже злорадства, только апатия, граничащая с растительным существованием. Лёха скользил взглядом по потухшим лицам, и его взгляд зацепился за девушку у стены. Худая, в потрёпанной куртке, трясущимися, почти не слушающимися пальцами зажигала сигарету. Сначала не узнал её. Просто ещё одна потерянная душа. Но, когда она откинула со лба грязные длинные волосы, что-то дрогнуло в памяти. Острые скулы, родинка над губой, которую он когда-то целовал… Ледяной укол пронзил его.

– Кать? – голос Лёши прозвучал над треснутым, сдавленным шёпотом. – Это… И впрямь ты?

Девушка посмотрела на него: замутнённый взор долго скользил по нему, не узнавая. После, будто сквозь густой туман, в них мелькнула искра – не радости, а мучительного, болезненного узнавания. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки, и получилась жалкая гримаса.

– А, Лёх… Ты чего тут? Я… я здесь… просто. Отдыхаю.

«Отдыхаю». Это слово, произнесённое среди вони и безнадёги, прозвучало как самый горький приговор.

– Но… как? – Лёша сделал шаг вперёд, не веря. – Ты же… готовилась к экзаменам. Мечтала на журфак. Помнишь, репетировала, как будешь брать интервью? Говорила, что тебе вручат «ТЭФИ»…

Катя отвела взгляд, глубоко затянулась. Дым выдохнула медленно, будто выпуская последнее призрак той, прежней себя.

– Забила, – просто сказала она, глядя куда-то мимо него. – Ты же сам говорил: «Не парься, Кать. Всё это – буржуйская шелуха. Забей». Ты так убедительно говорил. Я верила. Любила.

И в это мгновение его накрыло воспоминание. Резкое, как удар в солнечное сплетение.

Весенний парк за школой дышал сырой прохладой. Воздух, промокший от недавнего дождя, пах прелой листвой и свежей землёй. Они сбежали с последнего урока. Лёша, чувствуя себя повелителем этой маленькой вселенной, с важным видом достал из рюкзака смятую пачку сигарет и банку пива, ещё хранившую тепло магазинного холодильника.

– На, держи, – протянул он Кате, и голос прозвучал снисходительно-ласково, как у взрослого, предлагающего ребёнку запретную сладость. – Глоточек. Для смелости.

Катя замерла. Её глаза, широкие и ясные, метнулись от банки на него. На щеках вспыхнул румянец, яркий, как майский мак. Она попятилась, к стволу плакучей ивы.

– Лёш! Я не буду…

Он не дал договорить. Мягко, но неотвратимо обвил её плечи руками, притянул ближе, поцеловал в приоткрывшие губы.

– Ну же, Катюха, смелее, – в шёпоте зазвучала опасная, сладкая нота. – Если любишь – надо всё делить. И плохое, и хорошее. Или… мне не доверяешь?

В её взгляде разыгралась целая буря. Страх – острый и холодный – боролся с желанием быть своей, понятой, принятой в его крутом, взрослом мире. А над всем этим царила влюблённость – слепая, щемящая, готовая ради его улыбки переступить через собственный страх. Длилось это мгновение. Потом ресницы дрогнули. Она потянулась к банке, трясущимися пальцами, коснулась его ладони.

Катя отпила. Один маленький, неловкий глоток. Лицо её мгновенно скривилось от горького, непривычного вкуса. Она зажмурилась, губы сжались в тонкую ниточку, по телу пробежала судорога. Она закашлялась – сухо, надрывно, прикрывая рот ладонью.

А он рассмеялся. Звонко, легко, победно. Его рука скользнула с её плеча на затылок, пальцы впутались в мягкие, чуть влажные у висков волосы.

– Молодец, – произнёс он, с неподдельной, почти что собственнической нежностью. – Моя девочка. Вот теперь – своя в доску.

Он гладил её по голове, а она, всё ещё кашляя, смотрела на него сквозь слёзы, выступившие от першения в горле. В этих слезах было не только физическое неудобство. Была горечь первого предательства самой себя – тихого, почти незаметного, но такого важного. А он этого уже не заметил, опьяненный только своей победой.

Алексей не просто предлагал. Он внушал, выстраивал мир, где отказ от мечты был знаком доверия ему, а принятие его яда – доказательством любви. Он не тянул осознанно её на дно, однако убедил, что дно – это и есть настоящая, реальная жизнь, свобода от «буржуйских» глупостей вроде учёбы и амбиций. И она, влюблённая, поверила.

– Я… не хотел… Кать! Я не это имел в виду, – глухо вырвалось у него сейчас, но слова повисли в тяжёлом воздухе пустыми, ничего не значащими звуками.

Катя пожала одним плечом, до конца докуривая сигарету.

– Да какая разница, что ты имел. Всё получилось, как ты говорил. Всё – тлен. Вот и я – тлен. Всё логично.

Она швырнула окурок на мокрый пол и отвернулась, уставившись в стену, окончательно и бесповоротно вычеркнув его из своего пространства. В её позе не было обиды, лишь полная, окончательная капитуляция. Она стала тем, кем он, сам того не понимая, годами убеждал её быть: пустым местом. Живым укором. Картиной, которую нарисовали его собственные слова и поступки.

Лёша отступил, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Только сейчас он начал осознавать, что потянул за собой в пропасть. И эта пропасть обрела плоть, кровь, имя и лицо Кати. Девушки, которая мечтала брать интервью, а теперь не могла даже уверенно зажечь сигарету. Он увидел прямую причинно-следственную связь.

Лёша почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, тошнотворный ком. Он сделал шаг вперёд.

– Кать, прости, – его голос сорвался, стал низким и надтреснутым. – Я не это имел в виду. Я не хотел, чтоб так… Пошли со мной. Сейчас же. Это место не для тебя.

Он протянул руку, нащупал её холодные, почти неживые пальцы и сжал их. В его ладони её рука лежала безвольно как плеть. Он потянул, пытаясь оторвать её от стены, от клочка заплесневелой реальности, который считала своим «отдыхом».

Катя резко дёрнула руку. Её движение было не злым, а скорее машинальным, как у растения, отстраняющегося от прикосновения.

– Отвали… – прошипела она, не глядя. – Не мешай отдыхать. – Но потом что-то дрогнуло в её замутнённом взгляде. На миг сквозь пелену апатии пробилась та самая, когда-то умная и острая девочка. Она посмотрела на Лёшу, и в глазах мелькнула такая бездонная горечь осознания, что ему стало физически больно. – Уходи, Лёш, – прошептала уже тише, почти с жалостью. – Спасайся сам. Меня… меня уже не спасти. Ты опоздал.

– Нет! – отчаяние придало ему сил. Он обхватил её за плечи, пытаясь развернуть, вырвать из этого плена. – Я тебя заберу! Ты должна…

И тут воздух вокруг сгустился. Давление, исходившее от самых стен, от мерцающих ламп, от самого понятия этой станции, обрушилось на него всей своей тяжестью. Это не был чей-то приказ. Это был закон места, который гласил: добровольно пришедшие не уходят. Катя вскрикнула, коротко, не от боли, а от внезапного внутреннего разрыва. Тело стало невероятно тяжёлым, будто вросшим в пол. Из её груди вырвался не звук, а нечто вроде радиочастотного шума – искажённый голос диктора, наложивший на её собственный:

– Пассажир Екатерина. Прибытие – окончательно. Выход – заблокирован.

Лёшу отбросило. Не силой, а ощущением непреложной истины, с которой нельзя спорить. Он отлетел на шаг, и между ними легла невидимая, но непреодолимая граница. Катя пошатнулась, и пустота в её глазах сомкнулась вновь, окончательно и бесповоротно. Она медленно сползла по стенке, уткнувшись лицом в колени. Больше на него не смотрела, вернулась в свой «отдых». В своё небытие.

Станция не позволила. Она охраняла своих пленников. Лёша стоял, дрожа, смотря на сгорбленную фигуру, которая когда-то смеялась и мечтала о «ТЭФИ». Он опоздал не на минуту – на годы. И плата за его прозрение – это невозможность искупить ту тьму, которую он когда-то сеял. Он мог спасти только себя. И это спасение отдавало в сердце ледяным пеплом.

И тут он увидел на липком от пролитых напитков столике, среди окурков и разорванных пакетов от чипсов, старый потрёпанный томик в картонном переплёте – «Герой нашего времени». Его книга. Та самая, выданная в прошлом году по школьной программе и так никогда не открытая, заброшенная на дальнюю полку. Кто-то использовал её как подставку под стакан: на обложке расплывалось мутное жёлтое кольцо от влаги, углы были замяты. Знак его собственного невежества и забвения, ставший здесь частью декораций упадка.