Татьяна Носова – Петля неверного пути (страница 4)

– Вот и идите к ребёнку, Татьяне Викторовне вы ничем не поможете. Я за ней просмотрю.

Алексей отшатнулся от двери, словно ударило током. «Забудет про нас». Его слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Он не просто нагрубил – запустил механизм, последнее звено, которое было вот здесь, на мониторе, в слабом биении зелёной линии. Слова оказались ножом и он даже не понял, как вонзил.

Виб-виб. Виб-виб. Телефон в кармане снова заходил ходуном. «Мама». Тот же вызов. Он смотрел на экран, на родителей и должен был ответить, крикнуть: «Мама, я здесь! Прости! Я не хотел, чтоб так все вышло! Всё будет хорошо!» Но когда попытался принять вызов, палец прошёл сквозь телефон. Он не мог. Петля времени не позволила. Алексей был лишь наблюдателем в кошмаре, который сам же и создал. Вдруг он заметил деталь. На подоконнике в коридоре, прямо напротив палаты, стоял маленький, плюшевый мишка в забавной футболке. Тот самый мишка, которого год назад он выиграл для Влада на школьной ярмарке. Ярко-розовая футболка уже выцвела, один глаз пришит кое-как. Реальность вплелась в кошмар знакомой, жутковатой нитью. А за окном, в полосе темноты, он увидел силуэт. Тощего бродячего кота, который вечно крутился у их подъезда. Кот сидел, свернувшись калачиком, на каком-то несуществующем карнизе и смотрел на Лёшу пустыми, светящимися глазами. Смотрел как судья. Из репродуктора под потолком зашипело и прозвучало:

– Станция «Слово-нож». Отправление. Следующая станция – «Вечный день свободы».

Поезд стоял прямо за его спиной, двери раскрыты. Алексей бросил последний взгляд на палату, где отец плакал, держа руку матери, и где собственные слова тихо умирали в писке аппаратуры. Он зашагал к вагону. Теперь плечи были согнуты под невидимым грузом, в тысячу раз тяжелее, чем мусорное ведро, которое он не захотел выносить. Алексей сел на холодное сиденье. В кармане, будто насмехаясь, снова завибрировал телефон. Алексей проигнорировал. Он просто сжал голову руками, пытаясь заглушить звон, писк монитора и эхо собственных слов, которые теперь навсегда жили в белом, пахнущем смертью коридоре. Путешествие только начиналось, и каждый предыдущий выбор превращался в станцию, где его ждали и судили.

5 Глава. Станция «Вечный день свободы»

Поезд резко остановился, и Лёшу отбросило к дверям. На этот раз его встретил не шум толпы, а глухой, утробный бас, пробивающийся сквозь стены. Тум-тум-тум-тум. Музыка, знакомая до боли: тот самый трек, который они с Петькой ставили на прошлых выходных, заливая его энергетиком, пивом и сигаретами. Только здесь звук был тяжелее, будто замешали с сажей и битым стеклом.

Двери разъехались с лязгом. Вместо знакомой стерильности вагона и бесконечной платформы «Вечного дня Свободы» его ударил спертый, густой воздух обшарпанной лестничной клетки. Грязные стены, исчерченные потускневшими граффити, кривая металлическая решётка на окне, заляпанная неизвестно чем. И запах – это был настоящий коктейль из едкой уличной мочи, перегара, кислой плесени, въевшейся в штукатурку, и чего-то ещё, гнилостного, от чего сводило скулы.

Дом лучшего друга. Пятый этаж хрущевке. Каждая деталь совпадала до мучительной точности: сколотые перила, трещина на потолке в форме молнии. Но что-то было не так. Воздух висел не просто застоявшийся, а напряжённый, словно сама тишина между этажами чего-то ждала. И этот чужой сладковатый шлейф… Его здесь раньше не было.

Алексей поднял глаза и замер. Над дверью квартиры No 52, красовался старый, облупленный новогодний венок из мишуры. Пластиковые «ягоды» потускнели до грязно-бурого, почти ржавого цвета, а зелёная проволока торчала клочьями, будто пытались оторвать, но бросили. Тот самый. С облезлым красным бантом, который он когда-то поправлял пальцем. Тот, что годами пылился у них в кладовке в картонной коробке с елочными игрушками. Мать всё ворчала: «Выбросить надо эту пыльную дрянь», но так и не решилась, жалко.

По спине Лёши пробежал холодный, липкий пот. Мурашки сжимали кожу, заставляя сердце биться где-то в горле, глухо и часто. Это был не сюрреализм – акт хирургической жестокости. Немытая чашка в раковине чужого дома. Точная, неоспоримая деталь его собственной, скучной, реальной жизни, вколоченная в искажённый подъезд как улика. Здесь всё казалось чужим и неправильным, но этот жалкий клочок мишуры кричал о катастрофе громче любых теней. Он стал маяком, но не ведущим к дому. Он светил ровно в одну точку: ты не просто заблудился. Тебя принесли сюда как вещь.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Из щели вырывались басовитые удары музыки, прихватывая с собой волну перегара, прокуренной ткани и чего-то сладковато-приторного, химического – пахло дешёвым порошком и плавящимся пластиком. Лёша толкнул дверь и вошёл.

Открывшаяся картина оказалась до мурашек узнаваемой и чудовищно искажённой. Та самая квартира Петра, доставшаяся от бабки, с убитой стенкой и треснутым экраном телевизора, на котором беззвучно корчились тени. Но привычный хаос клокотал безумием.

Воздух гудел от криков и рвущего внутренности баса. В центре зала, под мигающей лампочкой, сросшаяся в одном ритме толпа тел дёргалась в безудержном танце. Кто-то уже отключился и лежал в углу. Резкий, жжёный запах «травки» плотной пеленой висел над диваном, где несколько фигур, сплетённых в неестественных позах, уже не скрывали ничего – их откровенность стала агрессивной, публичной. Со стороны кухни доносились дикие взрывы хохота: кто-то, свесившись с балкона, поливал пивом невидимых прохожих, а его друзья отсчитывали каждый ударный всплеск брани снизу. Везде валялись бутылки, банки, окурки; липкая лужа расползалась по линолеуму. Это было уже не просто шумное сборище – здесь бушевал разнузданный, ритуал самоуничтожения, и каждый присутствующий казался его одержимым адептом.

Петя развалился на продавленном диване. Не дерзкий заводила с искоркой авантюризма, а Петя-тень. Одутловатая физиономия, кожа сероватая, под глазами – сизые мешки. На шее красовалась свежая царапина, как от драки. Он тупо уставился в пространство, слабо покачивая головой в такт музыке. Рядом, вплотную к нему сидела девушка: вызывающе короткое чёрное платье, сетчатые колготы, тяжёлые ботинки на платформе. Макияж – театральный и готический: фарфорово-белая пудра, подводка, уводящая к вискам, иссиня-чёрная помада. Она напоминала куклу-гота, вытащенную из коробки и небрежно брошенную в этот хлам. Её глаза, такие же бесцветные и стеклянные, как у большинства устремились в никуда. Она не реагировала ни на Лёшу, ни на происходящее вокруг, будто её сознание отключили, оставив лишь оболочку, стилизованную под живого мертвеца.

Вокруг – человек десять. Знакомые лица: кто-то из параллельных классов, кто-то с района. Но все они выглядели на пять-семь лет старше. И не от взросления, а от износа. Выцветшие волосы, потрёпанный вид, одежда с пятнами. Они курили, что-то лениво передавая по кругу самокрутку с непривычным, едким запахом. На столе, заставленном пустыми банками и бутылками, среди крошек чипсов разбросаны разорванные блистеры от каких-то таблеток и свёрнутые в трубочку купюры.

Это была не весёлая, бунтарская тусовка. Сборище. Мёртвый, зацикленный ритуал побега от реальности, который давно перестал приносить удовольствие.

– О, Жданов, заходи! – крикнул заплетающийся голос.

Лёша обернулся. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Дима. Когда-то – «Бугай». Гроза двора, крепкий, как дубовый ствол, парень с секции бокса. Его тогдашняя форма вспоминалась чёткими контурами: плечи, налитые упругой силой, перехваченные мощной шеей, точёный пресс под футболкой. Теперь же…

Тело разбухло, расползлось, словно тесто, забытое в тепле. Футболка, некогда обтягивающая мышцы, ныне отчаянно натягивалась на огромный, дряблый живот, торчавший, как мешок с мукой. Лицо заплыло жиром, сгладив скулы, почти скрыв когда-то цепкие, быстрые глаза. Теперь они тонули в подушках плоти, мутные, влажные, с красными прожилками. Волосы, коротко стриженные и жёсткие, превратились в сальные пряди, липнувшие ко лбу. Он протянул руку, и Лёша машинально принял из его пальцев, отдающих липкой сыростью, банку пива. Она была тёплой, почти горячей, и скользкой от чего-то высохшего, оставив на ладони неприятный, сладковатый налёт. Дима рассмеялся, и его живот заколыхался жидкой волной под тканью. – Заскакивай, чего стоим? – пробормотал он, и тембр был уже не командирским рёвом с ринга, а сиплым, захлёбывающимся шёпотом. Он не походил на человека, скорее пародия на собственное прошлое – ходячим памятником тому, как быстро и безжалостно среда обитания перемалывает даже самое крепкое, оставляя лишь вялую, дышащую плоть.

Леша обошёл комнату, пробираясь к Петьке. Его нога зацепилась за что-то на полу. Он наклонился. Среди окурков и мусора лежала маленькая, игрушечная машинка – точная копия той, которую он купил годовалому Владу на день рождения. Ярко-жёлтый экскаватор. Здесь, в этой грязи, он выглядел как кричащий артефакт из другого, чистого мира.

– Петь… – Лёша тронул друга за плечо. Под пальцами тело обвисло, безвольное, как мешок с костями.

Петя повернулся нехотя, с трудом, будто тело налилось свинцом. Его лицо распухло – веки опухли, губы расплылись и влажно блестели. Кожа отливала нездоровой желтизной, прорезанной сеткой лопнувших капилляров. Но больше всего пугали глаза. Они плавали где-то в глубине орбит, мутные невидящие. Зрачки расширились до черноты, почти поглотив радужку. Взгляд скользнул по Лёше, зацепился на секунду и уплыл в сторону – не узнавая, не фокусируясь. – Что здесь происходит? – повторил Лёша, уже чувствуя тошнотворный запах перегара, пота и чего-то химического исходивший от друга.