Татьяна Носова – Петля неверного пути (страница 6)

Виб-виб. Виб-виб.

Звонок в кармане прозвучал как выстрел в этой гнетущей какофонии. Лёша выхватил телефон. «Мама». Он посмотрел на экран, потом на Петю, на комнату – предполагаемый эпицентр его свободы.

– Не парься! Бросай трескотню, – проворчал Бугай. – Кто звонит-то? Предки? Отключи и забудь, как мы все.

Лёша поднял палец, чтобы сбросить вызов, но вдруг замер. Он смотрел на горящий экран с родными буквами, а вокруг него разворачивалось его «свободное» будущее – не жизнь, а медленная, добровольная смерть личности. В том мире не оставалось места ни для младшего брата, нуждающегося в защите, ни для матери, ранимой словом. Даже для бунта нужна была жажда, а эти люди уже ничего не хотели. Они просто существовали в вечном дне свободы, обернувшемся сумерками души.

– Нет, – чётко сказал Лёша. Он не отключил телефон, просто засунул обратно в карман, чувствуя его вибрацию у сердца. – Это не моё.

Он отступил к двери. Петя даже не обратил внимания, что друг уходит. Он уже снова утонул в своих мыслях, точнее, в их отсутствии.

Лёша выбежал на лестничную клетку. Дверь захлопнулась, приглушив музыку. Он стоял, прислонившись к перилам и дышал, как после долгого утопления. Воздух здесь, вонючий и пыльный, казался слаще любого дыма в гостиной.

Внизу, в пролёте между этажами, зашипел и заскрипел динамик:

– Станция «Вечный день свободы». Конечная не для всех. Следующая станция «Призрачный коридор».

Лёша зыркнул на дверь квартиры No52, за которой тлела его возможная будущность. Он сделал шаг – не к отступлению, а к развороту.

Тёмная кабина поглотила его. Пока лифт с тихим скрежетом спускался в шахту, груз осознания навалился всей своей невыносимой тяжестью. Как же это просто – свернуть. Один раз сказать «забей». Один раз протянуть банку пива со словами о доверии. Один раз самому поверить в бессмысленность всего. И поезд уже несётся под уклон, а ты не понимаешь, когда пересёк черту, после которой «просто отдохнуть» становится смыслом. Простота падения оказалась обманчивой и всепоглощающей ловушкой. Она не требовала усилий, только капитуляции.

А назад… Идея билась, как пойманная птица. Назад – это не сесть в поезд. Назад – вытаскивать себя за волосы из трясины, день за днём. Это смотреть в глаза тем, кого толкнул, и видеть в них своё отражение – не героя, а тлю. Чувство вины пожирало его изнутри, острее любого голода. Катя. Её пустой взгляд. Он не просто падал сам – он утянул за собой другого. И теперь, спасая свою шкуру, бросал её там, на дне. Эта мысль жгла сильнее страха за себя.

Двери лифта разъехались, открыв мрак шахты. В нём, словно первобытный зверь в пещере, ждал чёрный, беззвучный состав. Лёша вошёл в вагон. Он ехал уже не как пассажир, а как осуждённый, чей путь вёл к личной гибели.

Поезд рванул с места, и Лёшу откинуло на холодное, сырым насквозь сиденье. Слова проступили в сознании с горьким привкусом. Значит, дорога назад существовала, но не была возвращением. Больше напоминало дьявольский осмотр своих руин перед долгим, мучительным восхождением.

Он ехал с одной, выжженной виной мыслью: увидеть эту гибель до конца. Узреть её, чтобы каждой клеткой знать, какую цену платят за лёгкость. Чтобы этот образ – не абстрактный страх, а отчётливая, пропахшая плесенью и пеплом картина – навсегда отбил охоту сворачивать. Чтобы никогда больше не оказаться там, не стать ещё одним пятном на земле мимо которого кто-то будет в ужасе пробегать.

6 Глава. Станция «Призрачный коридор»

Поезд вынырнул из туннеля, но вместо пугающих пейзажей замер на станции, поразившей своей… заурядностью.

Просторное, залитое холодным светом пространство было отделано дешёвым пластиком, светло-серым бетоном и полосами выцветшей краски. Воздух – сухой и неподвижный – пропах старыми книгами, прогорклым кофе из автомата и скукой казённого учреждения. Всё напоминало бесконечный, безликий коридор гигантского учебного корпуса. На это указывали и молодые, усталые лица, сновавшие туда-сюда с однотонными папками и потрёпанными ноутбуками.

Двери открылись с тихим шипением. Лёша вышел. Его ноги ступили на шершавый, в серую крапинку линолеум, потертый до блеска бесчисленными шагами. Звук глухо впитывался, растворяясь, как и всякая индивидуальность.

Он уже собрался искать обратный путь, но взгляд зацепился за одинокую фигуру у автомата с шоколадками. Парень в дорогом, идеально сидящем, но тускло-сером пальто. За его плечами болталась новенькая кожаная сумка-портфель с не оторванной биркой. Он стоял недвижимо, вглядываясь в жёлтое под пластиком расписание пар. Профиль – до боли знакомый.

– Серёга? – имя сорвалось шёпотом, полным неверия.

Парень обернулся. Сергей Ломатин. «Золотой мальчик» их параллели – призёр олимпиад, староста, живой пример для подражания. Тот Сергей, которого помнил Лёша, дышал огнём и азартом: выходя на сцену, он зажигал зал декламацией Шекспира, его энергия была почти осязаемой, а слова о том, что «театр – это жизнь», звучали как клятва.

Теперь перед ним стояла бледная копия, выцветший негатив. Лицо утратило живой румянец, кожа стала восковой, почти прозрачной, с лиловыми тенями под глазами, похожими на глубокие печати усталости. Волосы, всегда лежавшие с безупречной аккуратностью, потускнели и выглядели растрёпанными, отдельные пряди безвольно спадали на лоб. Но самое страшное скрывалось в самом взгляде – там, где раньше горел жаркий свет, теперь зияла ледяная, бездонная пустота.

– Жданов! – голос Сергея прозвучал ровно, без интонаций, как у автоответчика. – Что ты здесь делаешь? Тоже на экономический?

– Я… я заблудился, – соврал Алексей, подходя ближе. – Ты же в театральный…

Сергей коротко, беззвучно выдохнул, что-то среднее между смешком и стоном. Он махнул рукой в сторону огромного плаката на стене:

– Экономический факультет. Будущее – за цифрами! Не театральный. Здесь. Эко…ном, – он произнёс так, будто пробовал на язык горькое, несъедобное лекарство.

– Но… как? Ты же горел театром! – не унимался Лёша. Ему вдруг отчаянно захотелось увидеть хоть искру того прежнего огня.

Сергей наконец посмотрел на него. В глубине затуманенных глаз что-то дрогнуло – не свет, а трещина, через которую проглядывала старая, не зажившая боль.

– Горел, – поправил он тихо. – Пока отец не залил этот огонь. Буквально. – Он сделал резкое, порывистое движение – расстегнул верхние пуговицы рубашки, пальцы на мгновение задрожали, не слушаясь. На ключице, прямо под кадыком, синевато-жёлтым пятном лежал старый, вросший в кожу синяк. Форма странно напоминала отпечатки пальцев – широких, сильных, сжатых в кулак. – Июнь. Приёмная комиссия Щукинского, – тембр оставался ровным, сдавленным, словно его пропускали через плотный слой ваты. Но лицо выдавало всё: уголки губ, обычно мягкие, заметно опустились, застыв в гримасе глухой, застарелой обиды. Желваки на скуле мелко и часто подрагивали, как-будто он до сих пор сжимал зубы, сдерживая крик или слёзы. Глаза, грустные и пустые, на секунду заострились, в них мелькнула острая, как лезвие, вспышка унижения, прежде чем снова погаснуть в привычной апатии. – Он вошёл, схватил за шиворот и вынес на улицу, как мешок с мусором, – дыхание на миг прервалось, став чуть громче, прерывистее. Казалось, даже сейчас, спустя месяцы, прикосновение к тому месту отзывалось тупой, фантомной болью. – Перед всей очередью. Сказал… – Сергей сглотнул, и его кадык резко дёрнулся. – «Ты что, клоуном на паперти собираешься стоять? Позорище семьи». Я попробовал возразить… – Он не закончил. Просто провёл пальцем по ключице, по гематоме. Этот жест был красноречивее любых фраз. Лёша замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он помнил Валентина Ивановича – массивного, с лицом, высеченным из гранита. Но чтобы вот так, на людях… – Потом, – продолжил Сергей, медленно застёгивая пуговицы, скрывая свидетельство, был долгий, методичный разговор с калькулятором в руках. Сколько я буду зарабатывать «клоунством» первые десять лет. Сколько – выпускник эконома. Цифры. Только цифры. Мама сидела рядом и молчала, как всегда, когда он говорил. Её тишина давила громче любого крика. – Он перевёл дыхание, и казалось, даже этот простой жест давался с усилием. – Фраза была дословной: «Либо экономический факультет, либо – не сын. Выбирай – койка в общежитии или улица». Угроза выгнать. Отрезать от денег, от дома, от всего, что считал «своей заботой». Я… сдался. Подал документы сюда. Похоронил того парня, который мечтал о сцене, прямо там, во дворе института. Оставил под плитами. – Он говорил без дрожи, без слёз. Эта леденящая, вымороженная ровность и была его настоящей могилой.

– Но ты же можешь всё бросить сейчас! Сбежать! Уйти! Вернуться к тому, о чем мечтал, – вырвалось у Лёши, и его собственный бунт, «пофигизм» внезапно показались детским, надуманным спектаклем перед этой капитуляцией души. – Брось всё! Иди, работай! Начни с любой! Разгружать вагоны, мыть полы, да что угодно! Появятся свои деньги – и зависимость, как рукой снимет. Сам себе хозяин. Пусть начало будет тяжёлым, придётся поголодать. Зато свобода, которую купишь такой ценой, будет горькой, солёной и абсолютно твоей – выстраданной и завоёванной.

Сергей медленно, будто против воли, посмотрел на расписание, висящее на доске. Его взгляд, как шлагбаум, опустился по строчкам: «Микроэкономика», «Бухучёт», «Корпоративные финансы». Он не ответил сразу. Просто лукаво усмехнулся одним уголком рта, и усмешка выглядела страшнее любых слов.