Татьяна Носова – Петля неверного пути (страница 3)

– Слыхали мы про твоего братца! – коренастый парень с тупым, плоским лицом грубо перебил его. – О, боевой какой, братцем прикрывается! А где же он, защитник-то? – Быстрым, отработанным движением он вырвал у Саши рюкзак. Пластиковая застёжка фастекса со щелчком лопнула, не выдержав рывка. Тетради, учебник, пенал с грохотом и звоном расспались по мокрому асфальту, тут же впитывая грязную воду из лужи. – И это весь твой клад! – захохотал он, пиная ногой раскиданные вещи. – Фу, нищеброд!

– Верните! – взвизгнул Саша, и в этом крике слышалась уже не злость, а отчаяние. Он бросился вперёд, пытаясь схватить хотя бы дневник. Тощий парень легко отпихнул его в грудь, заставив захлебнуться. Коренастый, забавы ради, ловко подставил подножку.

Саша полетел вперёд, не успев даже вскрикнуть, и с размаху шлёпнулся в лужу. Грязная, ледяная вода брызнула во все стороны, залив лицо и куртку. Он лежал, оглушённый падением, унижением и холодом.

– Опа, глянь-ка! – заржал третий, до этого молча наблюдавший. – Свинья в луже плескается! Ну ты и токсик, сопляк.

Тощий с сигаретой, наклонился над ним, и его лицо исказила кривая ухмылка.

– Вот тебе урок, щегол. Чтоб знал, как на старших выёживаться со своим «братаном». Запомни: твой брат – лошара, раз тебя одного кинул. И ты такой же… – он, не спеша, методично, ударил Сашу согнутой в колене ногой вбок. Раз. Саша скрючился, издав сдавленный хрип. Два. Тихий, детский стон. Три.

– Стой, тварь! Я тебя урою… Отвали от него… – закричал Алексей. Крик вырвался из его горла сам по себе, рваный, полный дикой ярости и ужаса. Он рванулся вперёд, сжимая кулаки, готовый разорвать этих гнилых тварей.

Но они даже не вздрогнули. Будто не услышали. Его ноги бежали по асфальту, но расстояние не сокращалось, словно приковали к месту невидимой стеной, вынужденный только смотреть.

 Саша, рыдая, вырвался из-под ударов, отполз, встал на колени, потом на ноги. По его лицу текла грязь, кровь из разбитой губы смешивалась со слезами. Он посмотрел прямо в сторону Лёши, но взгляд был пустым, несфокусированным, он смотрел сквозь. Потом, схватив с земли единственную тетрадь, побежал. Не домой. Куда-то  в переулок, сбиваясь, спотыкаясь, прижимая окровавленную ладонь к разбитому боку.

 А трое «старших», посмеиваясь, потоптались на его рассыпанных вещах и также неспешно растворились за углом гаража.

 Лёша стоял, не в силах пошевелиться, будто воздух выжимали из лёгких. Лёша смотрел на валявшийся в луже рюкзак Саши, на растоптанный учебник по русскому языку, на сломанную жёлтую линейку. Это была его вина. Чистая, простая, как этот осенний день. Он не пришёл. Не встретил. Оставил одиннадцатилетнего брата одного в этом сером, жестоком мире. И мир этот не преминул показать своё настоящее лицо.

 Из динамика у подъезда донёсся голос, но не диктора метро, а странный, металлический, будто из прошлого века:

– Станция «Безразличие». Посадка на поезд следования по кругу окончена. Следующая станция…

 Лёша обернулся. Вход в метро зиял за спиной чёрным провалом. Он больше не хотел к Пете. Он хотел домой. Нужно было найти Сашку. Объяснить. Извиниться. Защитить.

 Он бросился обратно, к эскалатору. Но спустившись, не увидел поезда, ожидающего на той стороне, только туннель, уходящий в темноту, и на противоположной стене – огромное, мутное зеркало. В нём отражался он сам: бледный, с глазами, полными ужаса. А за его отражением, как призрак, стоял другой Саша – не плачущий, а ожесточённый, с синяком под глазом и новой, чужой, колючей ненавистью во взгляде. Саша, который больше не верит старшему брату. Младший брат, который завтра, возможно, сам пойдёт искать «справедливости» в такой же подворотне.

 Поезд, беззвучный и чёрный, подъехал сзади. Двери открылись перед ним, будто пасть. Внутри было пусто и темно.

У него не осталось выбора. Только путь вперёд. Сквозь петлю последствий.

4 Глава. Станция «Слово-нож»

Чёрный поезд не издавал звуков, только тихо вибрировал рельсами. Алексей стоял посередине пустого вагона, прислонившись лбом к металлическому поручню. Перед глазами всё ещё плясали картинки: растоптанный рюкзак, кровь на губе Сашки, его собственный беспомощный крик в пустоту. В ушах стоял звон. Или это…

Виб-виб. Виб-виб. Он судорожно полез в карман куртки, достал телефон. На экране светилось: «Мама». Тот самый звонок, что он проигнорировал, выбегая из дома. Его палец замер над кнопкой ответа. Сердце заколотилось. Ему страшно было слышать голос мамы, ее всхлипывания или гнев. Но ещё страшнее то, что происходило сейчас. Он потянулся к экрану, но в этот момент поезд с глухим стуком остановился. Двери открылись. Гулкий, пропитанный антисептиком воздух ударил в лицо.

– Станция «Слово-нож», – проскрипел механический голос, и в ровном тоне вдруг зазвучали чужие, живые ноты: холодной обиды, немого упрёка, зловещего обвинения. Звук похожий на скрип ржавых петель где-то в глубине души.

Алексей вышел. Он оказался не в подземном зале, а в длинном, бесконечном, слабо освещённом коридоре. Стены выкрашены в тусклый, больничный зелёный цвет, под ногами – линолеум, потёртый до дыр в местах наибольшего прохода. Точно такие же полы он видел в районной поликлинике, куда ходил за справками. Но здесь было пустынно и безнадёжно тихо. Окна в коридоре выходили не на улицу, а в сплошную, удушающую темноту, в которой лишь изредка мерцали невнятные, пульсирующие тени. Он пошёл, не зная куда. Пространство, казалось, само направляло его, подворачивая под ступни нужные повороты. Или это была сила тяжести воспоминания, неумолимо тянувшаяся его к одной единственной двери с табличкой «Кардиология. Реанимационный блок». Сквозь узкое, мутное стекло он увидел её. Маму.

Татьяна Викторовна лежала на высокой койке, бледная, как простыня, к которой присоединялись тонкие трубки и провода. Рядом мерно пикал и мигал монитор, вычерчивая зелёный зубчатый график её жизни. Рядом, на стуле, сгорбившись, сидел отец. Он выглядел иначе, не тот подтянутый, крепкий, немного суровый с чуть уставшим выражением лица, с которым Лёша общался утром. Перед ним сидел сломленный человек. Глаза впалые, щетина седая, рубашка помята. Он держал ладонь жены в своих и что-то беззвучно шептал. Алексей прилип к стеклу, не в силах оторваться. В груди что-то сжалось в ледяной ком.

В палату вошла врач – невысокая, сутуловатая женщина в выцветшем синем халате. Её короткая, практичная стрижка слегка растрепалась, словно она недавно снимала шапочку. На переносице держались большие, круглые очки в тонкой металлической оправе – старомодные, но тщательно протёртые. Они увеличивали её глаза, делая взгляд одновременно утомлённым и необычайно внимательным. Она молча подошла к монитору, щёлкнула кнопкой, изучая бегущие зелёные линии. Её движения были точными, автоматическими – видно, что этот ритуал она совершала много раз. Затем проверила капельницу, поправила регулятор подачи жидкости лёгким движением пальцев. Вся её фигура источала не столько профессионализм, сколько глухое, накопленное годами истощающее изнеможение, но именно оно делало её действия такими безошибочными и бережными.

– Евгений Александрович, – обратилась она, – идите домой. Вам нужно отдохнуть. Татьяна Викторовна стабильна… у нее случился сильнейший гипертонический криз. Фактор стресса колоссальный. Она в бреду повторяла: «Забудет… он забудет про нас…» Что она имела в виду?

Отец поднял голову. Во взгляде читалась не злость на сына, а бесконечная, всепоглощающая боль и растерянность.

– Танюша… поссорилась с Лёшей. Со старшим. Он ушёл. Сказал что-то… очень жестокое. Она пыталась до него дозвониться, но сын не отвечал. Потом схватилась за сердце… – Евгений Александрович снова опустил голову на её руку. – Я на работе был, когда Сашка позвонил. Молодец, не растерялся, во время вызвал скорую… А вот Владик всё время плачет, ищет маму. Бабушка с ним не справляется, а больше некого попросить за ним приглядеть.

Слова отца лишённые упрёка, ударили Лёшу с новой, неожиданной стороны. Владик. Годовалый комочек, который ещё не умел говорить, только смеялся, хватая всех за пальцы. Лёша редко думал о нём всерьёз – просто ещё один голодный рот, источник шума и проблем. Но теперь, сквозь отцовские слова, он с жуткой ясностью увидел: его взрыв, жестокие слова, демонстративный уход – стали землетрясением, разрушивший весь хрупкий мир малыша. Тот, кто кормил, обнимал, чей запах означал безопасность, – исчез. И он, Лёша, нажал на спусковой крючок этого исчезновения. В груди что-то сжалось, стало холодно и пусто. Он представлял бесконечный, неосознанный плач, маленькие руки, тянущиеся в пустоту. Его ядовитые слова, направленные, как он думал, лишь на одного человека, оказались отравой замедленного действия. Они поразили мать, отравили отца, сорвав его с работы, и Сашку, заставив вызывать скорую, и теперь – крошечного, ничего не понимающего брата, чья единственная вина заключалась в зависимости от той, кого Лёша решил ранить. Петля последствий затягивалась туже, и он даже не представлял её истинного размера. Он полагал, что разрушает что-то своё. Оказалось – рушил их общий дом, где самые слабые оказались под самыми тяжёлыми обломками.