Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 9)

Не то чтобы она собиралась подслушивать — она, конечно, принцесса, а принцессы не подслушивают, это ниже их достоинства, — но она просто хотела прогуляться и подышать свежим вечерним воздухом, а ноги сами принесли её к казармам, такие своенравные ноги, которые не слушаются приказов даже самой принцессы. Она прошла по длинному тёмному коридору, вдоль которого тянулись закрытые двери с железными ручками, и остановилась у небольшого закутка, где обычно собирались солдаты младших чинов после ужина — покурить трубку, рассказать байку, поделиться сплетнями о придворных, которые всегда вызывают у простых военных смешанные чувства уважения и презрения. Оттуда доносились голоса — ворчливые, усталые, сдобренные грубоватым, солдатским юмором, который не всегда приличен для королевских ушей, и от которого Элиана покраснела, услышав несколько особенно откровенных выражений.

Она замерла у двери, затаив дыхание, прижимаясь спиной к холодной каменной стене. Она не собиралась подсматривать и подслушивать — просто остановилась перевести дух и проверить, удобно ли сидят туфли, потому что новые туфли всегда натирали ей пятки. А потом вдруг услышала своё имя, произнесённое вперемежку с именем капитана, и замерла как вкопанная, чувствуя, как сердце внезапно останавливается, а потом бросается в галоп, как испуганная лошадь, и кровь приливает к лицу, делая щёки горячими даже в прохладе коридора.

— Видал я этого Де Валуа на сегодняшней тренировке, — говорил один голос, хриплый и прокуренный, принадлежавший, судя по тембру и манере речи, старому сержанту, который служил во дворце ещё при деде нынешнего короля, видел три войны и, поговаривали, собственноручно зарубил семерых северных разбойников, прежде чем ему перебили ногу и он перешёл на более спокойную службу. — Жуть берёт, как он мечом машет. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки, ни одной фальшивой ноты в этом танце смерти. Будто не человек, а машина для убийства. Говорят, он с детства этим занимается — король лично его учил, ещё когда тот мальчишкой был. И не просто учил, а гонял до седьмого пота, до кровавых мозолей. Только вот беда — никто не знает, откуда он взялся. Однажды просто появился во дворце, и всё. Ни рода, ни племени, ни даже имени, можно сказать. Де Валуа — это фамилия, которую ему дали для вида, потому что надо было как-то вписать в списки личного состава. А настоящая, говорят, сгорела вместе с его семьёй в каком-то древнем пожаре. И он остался один на всём белом свете.

Элиана вздрогнула, как от удара током, и прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Сгорела вместе с семьёй? Она слышала об этом раньше — какие-то обрывки сплетен, принесённые ветром из кухни, где болтали слуги, какую-то туманную историю, рассказанную шёпотом на балу одной из придворных дам, но никогда не придавала этому значения, потому что при дворе всегда ходило много слухов, и половина из них были ложью, а другая половина — преувеличенной ложью. Теперь же, стоя в тёмном, пропахшем сыростью и дымом коридоре казармы и слушая хриплый, неумолимый голос старого сержанта, она вдруг почувствовала, как что-то холодное и липкое пробежало по её спине, как пальцы невидимого, давно умершего призрака, который пришёл напомнить ей о том, что она так долго не хотела знать.

— А я слышал другую историю, — подхватил второй голос, помоложе, с южным, тягучим акцентом, который выдавал в говорящем уроженца винодельческих провинций, где люди неспешны в словах и движениях, как текут по склонам холмов густые, тёмные реки виноградного сока. — Будто бы его семью сожгли заживо по приказу какого-то могущественного лорда. За то, что они хранили какое-то древнее пророчество — не то о спасении королевства, не то о его гибели. Очень старое, очень страшное пророчество, которое те, кто были у власти, хотели любой ценой уничтожить. А он один выжил — маленьким мальчиком, пяти или шести лет, выбрался из огня, весь обожжённый, весь в копоти и крови, и пришёл к нашему королю. И король сжалился над ним — или, может быть, у него были свои причины, — взял его во дворец, спрятал от тех, кто его искал. С тех пор он и живёт здесь — никому не нужный, никому не родной, как пёс, которого подобрали на улице и теперь кормят объедками со стола. Только псы хотя бы лают, когда чужие приходят, и хвостом виляют, когда видят знакомых, а этот даже этого не умеет. Говорят, у него лицо всё в шрамах от ожогов — поэтому он и не снимает шлем. Боится, что люди испугаются, увидев его. Боится, что принцесса, которую он охраняет, закричит и отшатнётся, как от прокажённого.

Сердце Элианы сжалось от жалости — такой острой, такой внезапной, такой всепоглощающей, что она перестала чувствовать холод каменной стены за своей спиной и влажный воздух, наполненный запахом старой кожи и металлической смазки. Она зажмурилась, и перед её мысленным взором возникла страшная, жуткая картина: маленький мальчик, совсем ребёнок, смотрит, как горит его дом, его семья, вся его маленькая, недолгая жизнь, — и у него нет сил ничего изменить, нет меча, чтобы защитить бабушку, нет заклинания, чтобы погасить огонь, только хрупкие, детские ноги, несущие его прочь от смерти в холодную, чёрную темноту леса. Она представила его обожжённые руки — те самые руки, которые она иногда мельком замечала, когда капитан снимал кожаные перчатки, чтобы подточить меч или поправить пряжку на доспехах, — и впервые в жизни она поняла, что эти шрамы были не от учебных боёв и не от несчастных случаев на тренировках, как она наивно полагала. Это были следы того самого пожара, в котором сгорело его прошлое, его имя, его род, всё, что он мог бы назвать своим, если бы у него когда-нибудь спросили.

— А говорят ещё, — добавил третий голос, самый тихий, почти шёпот, произнесённый так осторожно, как будто говорящий боялся, что кто-то посторонний может его услышать и донести, куда не следует, — говорят, что он поклялся защищать принцессу Элиану ценой своей жизни. С самого детства, с тех самых пор, как его привезли в замок. Ещё когда она была маленькой девочкой, играла в куклы и строила башни из деревянных кубиков, его уже поставили к ней в телохранители — тайные, невидимые. Он всё время был рядом, но так, чтобы она не видела — ходил за ней тенью, спал под её дверью, ел, когда она ела, и не спал, когда она бодрствовала. А потом случилось что-то, из-за чего король велел ему держаться подальше. Может быть, он обидел принцессу — случайно, нечаянно, а может, просто король испугался, что слишком привяжется к ней. Вот уже много лет он стоит на посту, охраняет её на расстоянии, но не подходит близко. Боится, что его накажут. Или не считает себя достойным стоять рядом с королевской дочерью после того, что случилось.

Элиана стояла как статуя — неподвижная, молчаливая, чувствуя, как пол медленно уходит у неё из-под ног, а стены начинают кружиться и наклоняться, будто она плывёт на корабле в сильный шторм. В её голове всё смешивалось в один сплошной, пульсирующий, болезненный ком: голоса солдат, шёпот старого сержанта, треск свечей в тёмном коридоре.

Тень. Слово, которое она не слышала много лет — одиннадцать лет, если считать точно, — вдруг всплыло из глубины её памяти, острое и болезненное, как заноза, которую ты занозила ещё в раннем детстве и с тех пор не вытаскивала, привыкла жить с ней, терпеть, не обращать внимания, а теперь она вдруг заныла с новой силой.

Она вспомнила. Вспомнила всё.

Маленький молчаливый мальчик, который строил с ней башню из деревянных кубиков, который всегда был рядом, кто никогда не говорил своего имени, которого она назвала Тенью, потому что он следовал за ней повсюду, как тень, как верный, преданный пёс, который не ждёт ничего взамен, кроме тепла и доброго слова. Он исчез, когда ей было шесть лет, после того дня в саду — того самого дня, когда она споткнулась о корень старого дуба, и он, пытаясь её удержать, нечаянно расцарапал ей щеку своим грубым железным браслетом.

Она тогда закричала — не от боли, а от неожиданности и испуга, потому что кровь была красной, а на белом платье красное всегда выглядит страшно. Она сказала ему: «Не трогай меня! Ты сделал мне больно! Уйди отсюда!».

И он ушёл. Просто развернулся и ушёл, не сказав ни слова, даже не взглянув на неё напоследок. И больше не вернулся. Ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Никогда.

А теперь, спустя одиннадцать долгих лет — за которые она выросла, превратилась из маленькой светловолосой девочки в принцессу на выданье, выучила пять языков, научилась танцевать, подписывать указы и улыбаться послам, даже когда на душе скребут кошки, — она стояла в тёмном, пропахшем сыростью и дымом коридоре старых казарм и вдруг поняла, наконец, с той болезненной ясностью, которая бывает только в самые горькие минуты жизни, что этот мальчик — её Тень — стал капитаном.

Он вырос. Стал мужчиной, высоким и широкоплечим, с лицом, обезображенным ожогами, которые он прячет под железом. Он надел доспехи, взял в руки меч и дал клятву, что будет защищать её ценой своей жизни.

И всё это время — целых три года, с тех пор как он стал капитаном королевской гвардии, — он был рядом. Рядом! Провожал её по коридорам, охранял во время прогулок, стоял у дверей её спальни по ночам, и она не узнала его. Она смотрела на него, говорила с ним, злилась на него за холодность, за то, что он никогда не снимает шлем и не смотрит в её сторону. А он просто боялся. Боялся, что узнает. Боялся, что не узнает. Боялся, что вспомнит то, о чём она забыла. Или, что ещё страшнее, что она вспомнит, но отшатнётся снова, увидев его лицо.