Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 10)

«Он помнит, — прошептала Элиана самой себе одними губами, не издавая ни звука, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий, солёный комок. — Он помнит тот день. Он помнит, как я закричала на него. Он помнит каждое моё слово. А я… я даже не узнала его».

Ей стало так стыдно, так мучительно, так невыносимо стыдно, что она захотела провалиться сквозь землю, как в старых легендах о грешниках, или спрятаться в самой дальней, самой тёмной комнате дворца, где никто никогда не найдёт её, и просидеть там до тех пор, пока не закончится её жизнь.

Она была принцессой. Она считала себя умной, наблюдательной, проницательной — сколько раз она хвалилась перед Айлин своей способностью читать людей, как открытые книги, видеть их насквозь, разгадывать их маленькие тайны. Но она не узнала своего Тень. Он стоял перед ней три года — в двух шагах, в трёх метрах, иногда вплотную, так близко, что она могла бы дотронуться до него рукой, — и она не поняла. Она злилась, капризничала, требовала, чтобы он снял шлем, — а он, наверное, сжимал зубы за прорезью железной маски и молил небо, чтобы она не догадалась, чтобы не узнала, чтобы не попросила его уйти снова, потому что во второй раз он, возможно, не выдержит. Если она снова скажет ему «уйди», он, наверное, умрёт. Умрёт прямо там, на своих ногах, в полных доспехах, и упадёт к её ногам, как железный рыцарь из старой баллады, которую когда-то пела ей няня на ночь.

Она выскользнула из коридора казармы так же тихо, как и вошла, и почти бегом, не разбирая дороги, не чувствуя, как ноги путаются в длинной юбке, а туфли скользят по мокрым от вечерней росы камням, направилась в сад. Туда, где можно было побыть одной, где никто не увидел бы её лица и не услышал бы её плача. Королевский сад был её убежищем с раннего детства — старые, вековые деревья, помнившие её мать ещё ребёнком, тенистые аллеи, заросшие плющом, мраморный фонтан с мутной от времени статуей какой-то древней богини любви. Здесь, среди роз и жасмина, можно было спрятаться от всего мира и выплакать свою обиду в одиночестве, и никто не скажет, что принцесса плачет, а принцессам плакать не пристало.

Она села на ту самую старую деревянную скамейку под сенью огромного дуба, на которой сидела неделю назад, глядя на капитана и надеясь, что он обернётся.

Теперь она знала, почему он не оборачивался.

Он боялся. Боялся, что она увидит его глаза и вспомнит.

Боялся, что не вспомнит.

Боялся, что снова скажет «уйди».

Боялся, что не скажет.

И от этого знания, такого горького, такого непосильного для её семнадцатилетнего, ещё не закалённого жизнью сердца, Элиана разрыдалась в голос, закрыв лицо ладонями.

— Ваше Высочество?

Голос раздался за её спиной — тихий, низкий, хрипловатый, знакомый до боли, до дрожи в коленях, но в то же время такой далёкий, будто доносился с другого конца света, через пропасть, через океан, через все те годы, что они не виделись и не говорили по-настоящему.

Она обернулась, быстро вытирая щёки рукавом платья, но слёзы всё равно текли, и остановить их было невозможно — они лились сами, горячие и солёные, как дождь в летнюю грозу.

Капитан стоял в двух шагах от неё, и она не слышала, как он подошёл — он всегда передвигался бесшумно, как призрак, как тень, как память, которая крадётся за тобой по пятам и никогда не даёт забыть.

Шлем блестел в лучах заходящего солнца, отбрасывая длинную, вытянутую тень на мокрую траву. Его поза была напряжённой — он стоял не так, как обычно, ровно и неподвижно, как часовой, а чуть наклонясь вперёд, будто собирался бежать или, наоборот, падать.

— Вы плачете? — спросил он, и в его голосе впервые за три года — за три бесконечных, заполненных молчанием и отчуждением года — прозвучало нечто, похожее на настоящее, живое человеческое беспокойство.

Не официальное «Что случилось, Ваше Высочество? Я должен доложить королю».

Не сухое «Вы не должны здесь находиться в таком состоянии, это небезопасно».

Не холодное «Я позову ваших фрейлин».

В его голосе слышалось что-то тёплое, мягкое, почти нежное — то, что она никогда не слышала от него раньше и что заставило её сердце сжаться и разжаться одновременно, как пружина, которую сдавили и отпустили.

— Нет, — ответила Элиана, вытирая щёки снова и снова, бесполезно, потому что слёзы всё равно текли. — То есть да. Немного. Просто… на меня что-то нашло. Женские штучки, вы не поймёте. Вам не обязательно стоять здесь, капитан. Вы можете быть свободны.

— Я не могу уйти, когда вы плачете, — сказал он, и эти слова — простые, незамысловатые, без единой капли фальши — прозвучали так искренне и так тяжело, будто он вытаскивал их из самой глубины своего израненного, обожжённого сердца, которое много лет не выпускало их наружу.

Элиана заплакала ещё сильнее.

— Почему? — спросила она, поднимая на него свои мокрые, покрасневшие от слёз глаза, чувствуя, как отчаяние и надежда борются в её груди, как два врага на поле битвы, и никто из них пока не побеждает. — Почему вы не можете уйти? Ведь вы же ушли тогда. Ушли и не вернулись.

Она не сказала «когда я была маленькой». Не сказала «в саду, у старого дуба, когда мне было шесть лет». Не сказала «ты был моей Тенью, мой молчаливый мальчик, мой кубик, моя башня, моя потерянная любовь». Она не сказала этих слов — но он понял.

Он понял всё.

Капитан замер — замер так, будто она ударила его в самое сердце отравленным кинжалом. Его рука, лежащая на рукояти меча, сжалась с такой силой, что металл жалобно скрипнул, жалуясь на боль. Его дыхание, обычно ровное и спокойное, как у спящего младенца, сбилось и стало частым, прерывистым, как у загнанного зверя.

Он знал. Она знала, что он знает. И этот момент, этот поворот в их истории, когда все тайные слова были сказаны между строк, а все невысказанные признания повисли в воздухе, как капли дождя перед грозой, был самым страшным и самым прекрасным в их жизни

— Я не понимаю, о чём вы, Ваше Высочество, — сказал он, но его голос дрожал, и эта дрожь была слышна даже сквозь железо.

— Понимаете, — тихо сказала Элиана, медленно поднимаясь со скамейки, чувствуя, как дрожат её колени, но не обращая на это внимания. — Вы всё понимаете. Вы просто не хотите говорить. Потому что боитесь. Или потому что не верите, что я… что я не оттолкну вас снова.

Она сделала шаг в его сторону. Потом второй. Третий.

И он не отступил.

Впервые за три года — за три бесконечных, вымотанных года, когда она пыталась пробить его стену, а он пытался не дать ей этого сделать, — он не сделал шага назад, не отодвинулся, не восстановил ту холодную, колючую дистанцию, которую так бережно поддерживал между ними.

Он стоял, как вкопанный, даже дышать, кажется, перестал — ни вздоха, ни выдоха, только напряжённые плечи, только сжатый кулак на рукояти меча, только едва заметная дрожь стальных наплечников.

— Капитан, — сказала она, глядя ему прямо в прорезь шлема, пытаясь разглядеть в тёмной глубине его глаза — те самые синие глаза, которые она помнила с детства, которые снились ей по ночам в самые одинокие годы, когда она думала, что Тень исчезла навсегда и никогда не вернётся. — Снимите шлем. Пожалуйста. Я прошу вас.

Она могла бы приказать. Она была принцессой, и приказы были её правом. Но она не хотела приказывать — она хотела просить. Не как принцесса, а как Элиана. Как та маленькая девочка, которая когда-то строила с ним башню и верила, что в мире есть только добро. Как та девушка, которая сейчас стояла перед ним со слезами на щеках и с надеждой в сердце — хрупкой, маленькой, почти нереальной, но всё ещё живой.

— Я хочу видеть ваше лицо, — продолжила она, и голос её не дрожал, хотя внутри всё дрожало. — Не потому, что мне любопытно. Не потому, что я хочу посмотреть на ваши шрамы и испугаться или, наоборот, сделать вид, что их не существует. Не потому, что я хочу вас в чём-то уличить или что-то доказать.

Она сделала ещё шаг — последний, разделяющий их теперь только воздух, только тонкая, почти невидимая преграда, которую можно было бы преодолеть одним движением руки.

— А потому, что я хочу увидеть своего друга. Того, кто строил со мной башню из кубиков, когда мне было три года, а ему — пять. Того, кто держал меня за руку, когда я боялась грозы и пряталась под одеяло. Того, кто ушёл, потому что я сказала «не трогай меня», и больше никогда не вернулся.

В её глазах стояли слёзы — много слёз, целое море, — но она говорила твёрдо, потому что если бы она сейчас не сказала этих слов, то, возможно, никогда в жизни уже не сказала бы. И тогда они бы так и остались — она принцессой за стеклянной стеной, он — капитаном в железной маске, и никто из них никогда бы не узнал, что могло бы случиться, если бы они просто перестали бояться.

— Пожалуйста, — повторила она. Один раз. Последний. Тише, чем шёпот, громче, чем крик. — Пожалуйста, Тень.

Он молчал.

Молчал так долго, что Элиана уже начала бояться — не переступила ли она ту черту, которой он так боялся, не разрушила ли ту хрупкую, прозрачную стену, которую он строил между ними годами, все эти одиннадцать лет разлуки и три года молчаливого присутствия.

А потом его рука поднялась.

Медленно. Очень медленно, как будто каждое движение требовало от него нечеловеческих усилий, как будто стальные доспехи вдруг стали весить в десять раз тяжелее, как будто он поднимал не руку, а всю свою прошлую жизнь, все свои страхи, все свои сомнения и все свои несбывшиеся надежды.