Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 12)

Он не рассказал. Он ушёл. Он всегда уходил. Потому что не умел говорить о таких вещах. Потому что слова были слишком слабыми, а боль — слишком сильной. Потому что если бы он начал рассказывать, он бы не остановился, а если бы не остановился, то разрыдался бы, а если бы разрыдался, она бы увидела его слабость, а он не мог позволить ей увидеть его слабым. Он должен быть сильным. Железным. Непробиваемым. Он — её защита. Он не имеет права на слёзы.

Он стоял в оружейной, сжимая в руках край стола, и смотрел на своё отражение в лезвии меча, висевшего на стене. Красивое лицо. Печальные глаза. Тонкий шрам. Имя, которое он только что подарил ей, а она даже не поняла, что это подарок — может быть, единственное, что он мог ей дать. Не золото, не драгоценности, не титулы. Только имя. Рафаэль. То, которое он похоронил, а она выкопала своими нежными, тёплыми пальцами.

Дверь скрипнула. Он не обернулся. Значит, кто-то из своих. Чужие сюда не заходят.

— Капитан, — раздался голос старого сержанта Грегора, который служил во дворце ещё до того, как Рафаэль появился здесь — маленьким, обожжённым, потерянным мальчиком с синими глазами и без имени. — Вы чего такой хмурый? Опять принцесса довела?

Рафаэль промолчал. Он не хотел говорить. Не хотел, чтобы кто-то знал, что происходит в его душе. Но сержант был старым, мудрым и упрямым — он не уходил, пока не получал ответа.

— Рафаэль, — позвал сержант, и это имя прозвучало грубо, хрипло, по-солдатски, но в нём было что-то тёплое, почти отеческое. — Ты чего молчишь? Случилось что?

Рафаэль покачал головой. Он не мог сказать. Не мог объяснить, что только что произошло в саду — что он снял шлем, что она коснулась его лица, что она назвала его по имени, и что теперь он не знает, как жить дальше, потому что старого мира больше нет, а новый он боится строить. Он боялся всего. Боялся, что она забудет. Боялся, что не забудет. Боялся, что захочет большего. Боялся, что сам захочет большего.

— Ладно, — вздохнул сержант, поняв, что сегодня капитан неразговорчив. — Не хочешь — не говори. Но ты, главное, держись. Принцесса — она девушка добрая, но капризная. А ты парень серьёзный. Не дай ей вскружить тебе голову. Знаю я этих высокородных. Поиграют и бросят.

— Она не такая, — сказал Рафаэль, и его голос прозвучал глухо, почти зло, потому что он не мог позволить кому-то плохо думать о ней, даже если этот кто-то был прав. — Она не бросит. Она... она другая.

— Ну-ну, — усмехнулся сержант, качая головой. — Посмотрим. Только ты, Рафаэль, смотри не пропади. Мне такие, как ты, нужны. Королевству нужны. А принцессы... принцессы выходят замуж за принцев. Запомни это.

Сержант ушёл, оставив Рафаэля одного в душной, пропахшей металлом оружейной. А он стоял и смотрел на своё отражение в лезвии меча, и не узнавал себя. Рафаэль. Он почти забыл, что его так зовут. Почти забыл, что когда-то у него было имя, лицо, прошлое. А теперь она знала. Она знала его имя. Она видела его лицо. Она прикасалась к его шраму. И он понятия не имел, что с этим делать.

Он провёл рукой по левой щеке — там, где тонкая серебристая линия пересекала скулу и тянулась к уголку губ. Она хотела спросить. Он видел — она хотела спросить, откуда это. И не спросила. Пожалела? Испугалась? Или просто была слишком доброй, чтобы бередить старые раны? Он не знал. И никогда не узнает. Потому что он не спросит. Не сможет. Он боялся её вопросов больше, чем вражеских мечей. Потому что на вопросы можно ответить только правдой, а правда была слишком страшной, чтобы делить её с кем-то, особенно с ней.

Он вспомнил ту ночь. Четырнадцать лет назад. Ему было пять. Он спал на лежанке в доме бабушки, когда запах дыма проник в его сны и превратил их в кошмар. Он проснулся от того, что нечем дышать. Комната была полна чёрного, едкого дыма, за окном полыхало оранжевое зарево. Кто-то кричал. Много людей. Он побежал к бабушке, нашёл её у двери. Она схватила его за плечи, заглянула в глаза и сказала: «Беги, внук. Беги и не оглядывайся. Ты — тот, кто запомнит». Она открыла тайный лаз в полу, засунула его туда, задвинула половицу и поставила сверху сундук. А потом открыла дверь и закричала: «Я здесь! Ищите меня!»

Он бежал по туннелю. Босиком. В одной рубахе. Колени разбиты, локти в крови, лицо горит огнём. Он не знал, что его лицо горит — что осколок горящего дерева или капля расплавленного металла попала на щёку и оставила след, который останется с ним навсегда. Он просто бежал, пока не кончился туннель, потом полз, потом снова бежал, пока не вывалился в лесу, на мокрую от росы траву, под холодные звёзды. А когда оглянулся — деревня горела. Весь его дом, вся его жизнь, все, кого он любил, — всё превратилось в пепел и дым.

Он не плакал тогда. Не мог. Слёз не было — только пустота и злость. Злость на тех, кто это сделал. На тех, кто пришёл ночью с факелами и мечами. На тех, кто заплатил им. На себя — за то, что он маленький, слабый, что не может ничего сделать. Только сидеть в траве и смотреть, как горит его прошлое. А потом пришёл король. Посадил его на коня. Сказал: «Ты теперь мой». И он стал ничьим. Солдатом. Тенью. Псом без имени.

А теперь она знала. Она знала его имя. Она видела его лицо. Она прикасалась к его шраму. И ничего не сказала. Не спросила. Не осудила. Просто смотрела и улыбалась. И это было страшнее любых вопросов. Потому что если бы она спросила, он бы смог отмолчаться, уйти, спрятаться за железом. А она не спросила. Она просто приняла. Просто была рядом. И он не знал, как на это отвечать. Он не знал, что делать с этой нежностью, с этим теплом, с этим светом, который она излучала, глядя на него. Он не заслужил этого. Он ничего не заслужил. Он был просто солдатом. Псом. Железным человеком без сердца. А она — принцессой. Звездой, до которой нельзя дотянуться, даже если встать на цыпочки и подпрыгнуть.

Он провёл рукой по шраму ещё раз, потом надел шлем — медленно, тяжело, как надевают кандалы. Замок щёлкнул, и мир снова стал серым, холодным, безопасным. Он снова стал капитаном. Безликим. Безопасным. Он вышел из оружейной, прошёл по коридору, и навстречу ему попался молодой рыцарь — тот самый, которого он сам недавно тренировал, рыжий, веснушчатый, вечно улыбающийся.

— Капитан! — рыцарь остановился, отдал честь и вдруг сказал, не подумав: — А я сейчас принцессу в саду видел. Она там одна сидит, плачет. Что-то случилось? Может, ей помощь нужна?

У Рафаэля сжалось сердце. Она плачет. Она плачет, а он стоит здесь, в железном шлеме, и ничего не может сделать. Не может подойти, не может утешить, не может сказать: «Не плачь, я здесь, я рядом». Потому что он капитан, а она принцесса, и между ними всегда будет это проклятое расстояние, которое он сам выбрал, сам построил, сам укрепил железом и сталью.

— Не нужно, — сказал он, и его голос из-под шлема прозвучал глухо, равнодушно, как у человека, которому всё равно. — Принцесса справится. У неё есть фрейлины. Иди по своим делам.

Рыцарь пожал плечами и пошёл дальше, а Рафаэль остался стоять в коридоре, сжимая кулаки и чувствуя, как внутри него что-то разрывается на части. Он хотел бежать в сад. Упасть перед ней на колени. Сказать: «Не плачь. Я здесь. Я всегда здесь. Даже когда ты меня не видишь». Но он не мог. Не имел права. Он был псом, а псы не утешают принцесс. Псы охраняют. Молча. Из тени.

Он развернулся и пошёл в другую сторону — подальше от сада, от неё, от себя. Он шёл по коридорам, и эхо его шагов разносилось по замку, как звук кандалов, которые он носил на себе. Он шёл и думал о том, как она смотрела на него — не свысока, не с жалостью, а с какой-то странной, разрывающей душу нежностью. Как она коснулась его щеки — легко, почти невесомо, как будто он был хрупким, как будто его можно было разбить одним неосторожным движением. Как она произнесла его имя — Рафаэль, — и это имя, которое он ненавидел, вдруг зазвучало красиво, как музыка, как обещание, как надежда. А он всё испортил. Надел шлем. Ушёл. Оставил её одну, в саду, со слезами на глазах, с его именем на губах, с его красивым лицом перед глазами.

— Прости, — прошептал он в пустоту, и это слово потерялось в холодном каменном коридоре, не достигнув ничьих ушей. — Прости меня, Элиана.

Он никогда не называл её по имени. Даже в мыслях. Для него она всегда была «Ваше Высочество» — стена, за которую он не смел переступить. Но сейчас имя само сорвалось с его губ, как молитва, как последнее слово умирающего. Элиана. Он произнёс его вслух, в пустом коридоре, где никого не было, и почувствовал, как оно жжёт его язык, как раскалённый уголь.

— Элиана, — повторил он тише, почти беззвучно, и понял, что пропал. Потому что если он начал произносить её имя, если он позволил себе хотя бы мысленно называть её так, значит, стена, которую он строил три года, начала рушиться. И он не знал, сможет ли построить её снова. Не знал, захочет ли.

Он стоял в коридоре, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и смотрел в потолок, где пламя факелов отбрасывало пляшущие тени. Её образ стоял перед глазами — светлые волосы, голубые глаза, улыбка со щербинкой между передними зубами, — и он понимал, что никогда не сможет забыть эту улыбку, даже если проживёт сто лет, даже если умрёт завтра, даже если она выйдет замуж за другого и навсегда забудет его имя — то самое, которое он подарил ей сегодня, в саду, под старым дубом, при свете заходящего солнца.