Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 14)

— Айлин, — сказала она сестре, которая уже собиралась убежать на плац, где сегодня тренировались новобранцы под руководством капитана, и которую, как всегда, было не удержать на месте, — иди в сад без меня. Я догоню.

Айлин пожала плечами, что-то весело крикнула на прощание и выбежала из зала, оставив после себя только стук быстрых ног и едва уловимый запах цветочных духов, которые она вылила на себя почти половину флакона, чем вызвала недовольство леди Агнесс, которая считала, что девочке в таком возрасте ещё рано пользоваться духами. Элиана дождалась, пока зал опустел, и выскользнула в коридор, направляясь не в сад, как обещала сестре, а в ту сторону, куда ушли родители — к королевскому кабинету, тяжёлые дубовые двери которого были закрыты и охранялись двумя стражниками, которые знали Элиану с детства и никогда бы не пропустили её внутрь без разрешения, но она и не собиралась входить. Она собиралась подслушивать — и ей было стыдно от этого, потому что принцессам не подобает подслушивать, это ниже их достоинства и противоречит всем правилам этикета, которые ей с таким усердием вдолбила леди Агнесс. Но тревога, поселившаяся в её сердце после утренних слов Айлин, была сильнее стыда, и Элиана знала: если она не узнает, о чём говорят родители, она не сможет ни есть, ни спать, ни думать ни о чём другом.

Дверь кабинета была массивной, из тёмного дуба, с бронзовыми ручками в виде львиных голов, и звуки за ней доносились приглушённо, неразборчиво. Элиана прижалась ухом к щели между дверью и косяком, затаила дыхание и стала слушать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая сосредоточиться, а в груди разрастается холодная, липкая тревога.

— Лео, она должна знать, — это был голос матери — тихий, усталый, в котором слышались слёзы, не пролитые, но готовые пролиться в любую минуту, как только королева позволит себе эту слабость. — Ей уже семнадцать. Она не ребёнок. Если мы не скажем ей сейчас, она узнает сама — случайно, из чужих уст, и тогда будет больнее. Ты же знаешь, как любят сплетничать при дворе. Рано или поздно кто-нибудь проболтается. Служанки, солдаты, придворные дамы — кто угодно. И она узнает не от нас, а от чужих людей, которые не смогут сказать ей это мягко, не смогут объяснить, не смогут поддержать.

— Она ещё ребёнок, Мэлор, — ответил король, и его голос был жёстким, как сталь, которую он так любил, — в нём не было ни капли той мягкости, которая иногда проскальзывала, когда он разговаривал с дочерьми, только глухое, непреклонное упрямство человека, который привык принимать решения сам и не советоваться ни с кем. — Ребёнок, который играет в куклы (хотя Элиана уже лет пять не прикасалась к куклам), который строит глазки какому-то капитану (тут Элиана вздрогнула, услышав себя, и чуть не отпрянула от двери, но удержалась), который не понимает, что такое ответственность, долг и угроза, нависшая над королевством. Она не готова знать. Если мы скажем ей о пророчестве, она испугается. Или, что ещё хуже, возомнит себя героиней и наделает глупостей. А нам нужна не героиня, Мэлор. Нам нужна послушная дочь, которая сделает то, что нужно для королевства.

При этих словах Элиана почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось, упало и разбилось на тысячу мелких осколков, острых и болезненных. Пророчество? Какое пророчество? Она — не готова? Она — ребёнок? Она — должна сделать то, что нужно для королевства? Что это значит? Почему никто никогда не говорил ей об этом? Почему она узнаёт сейчас, прижавшись ухом к холодной двери, как воровка, как шпионка, как никчёмный человек, которому нельзя доверить правду?

— Она имеет право знать, — не сдавалась королева, и её голос стал громче, настойчивее, в нём появились нотки отчаяния, которые Элиана слышала в нём только однажды — когда болела Айлин и мать думала, что её младшая дочь может умереть, а лекари разводили руками и не знали, чем помочь. — Она имеет право знать, что висит над ней с самого рождения. Что ты, Лео, когда она ещё лежала в колыбели, слышал пророчество от той древней ведьмы из Северных топей. Что та сказала: «Дитя с золотыми искрами в глазах либо вознесёт Фейлорд, либо сравняет его с землёй». Ты слышал это своими ушами! Ты стоял у её колыбели и слышал каждое слово! Как ты можешь скрывать от неё то, что определит всю её жизнь? Она должна готовиться! Должна знать врагов! Должна понимать, почему с ней происходит то, что происходит!

Элиана замерла, чувствуя, как пол уходит у неё из-под ног, а стены начинают наклоняться и кружиться, как будто она находилась на палубе корабля в сильный шторм, и море вот-вот поглотит её, и она никогда уже не вынырнет на поверхность. Дитя с золотыми искрами в глазах. Либо вознесёт, либо сравняет с землёй. Это про неё. Это о ней говорила древняя ведьма, когда она ещё лежала в колыбели и не умела ни говорить, ни ходить, ни даже держать голову. Её судьба была предопределена ещё до того, как она сделала первый вдох, ещё до того, как открыла свои голубые глаза и увидела мир, в котором ей предстояло жить. Она либо спасёт королевство, либо уничтожит его. И от этого знания у неё закружилась голова, к горлу подступила тошнота, и она прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть, не выдать себя, не дать родителям узнать, что она слышит то, что не должна была слышать.

— Молчи! — рявкнул король, и от его голоса, такого громкого и гневного, Элиана вздрогнула и чуть не пошатнулась, ударившись плечом о дверной косяк, но удержалась на месте, закусив губу до крови, чтобы не издать ни звука. — Если об этом узнают враги, они используют её. Если узнают друзья — испугаются. Если узнает она сама — сломается. Я не позволю, чтобы мою дочь использовали. Я не позволю, чтобы её боялись. Я не позволю, чтобы она сломалась. Она будет жить в неведении столько, сколько сможет. А когда придёт время — я сам ей всё расскажу. Но не сейчас. Не сегодня. Она ещё слишком мала, чтобы нести такое бремя.

Элиана больше не могла слушать. Она отпрянула от двери, чувствуя, как слёзы застилают глаза, и, не разбирая дороги, почти бегом бросилась прочь из коридора, подальше от кабинета, подальше от родителей, подальше от этого страшного знания, которое упало на неё, как тяжёлый камень, придавив к земле, лишив воздуха и свободы. Она не заметила, как выбежала на плац, не заметила, что здесь тренируются солдаты, не заметила, как капитан Де Валуа, который командовал новобранцами, повернул голову в её сторону, увидев её бледное лицо и мокрые от слёз щёки. Она ничего не замечала — только пустоту внутри и этот страшный вопрос, который крутился в её голове снова и снова: спасительница или разрушительница? Спасительница или разрушительница? И что она должна сделать, чтобы не стать чудовищем?

Капитан остановил тренировку, отдал короткий приказ новобранцам, которые смотрели на него с недоумением, и направился к принцессе. Он шёл быстро, но не бежал, потому что бег привлёк бы внимание, а он не хотел привлекать внимание — он хотел просто подойти, понять, что с ней случилось, и, если надо, защитить. Он не имел права её утешать. Он даже не имел права к ней приближаться. Но он приблизился, потому что она плакала, а он не мог видеть её слёз, даже если сам был причиной некоторых из них.

— Ваше Высочество? — окликнул он, останавливаясь в двух шагах от неё, не решаясь подойти ближе, чувствуя границу, которую сам для себя установил и которая теперь казалась ему самой глупой и бесполезной вещью в мире. — Что случилось? Вы плачете. Вам нужна помощь?

Элиана подняла на него глаза — красные, опухшие, полные слёз и какого-то нового, незнакомого ей выражения, которое он не мог прочитать, но которое заставило его сердце сжаться. Она посмотрела на его шлем, на его глаза, которые она не видела за железом, и вдруг почувствовала приступ такой ярости, такой обиды, такого отчаянного желания сделать что-то, что причинит кому-то боль, — потому что ей было больно, и она не знала, как с этой болью справиться.

— Вам нет до меня дела! — выкрикнула она, не узнавая свой голос — такой злой, такой резкий, такой чужой. — Вы никогда не смотрите в мою сторону! Я для вас — пустое место! Статуя! Принцесса, которую надо охранять, но не замечать! И когда… когда я узнаю, что моя жизнь — не моя, что кто-то решил за меня всё ещё до моего рождения, что я либо спасу, либо уничтожу целое королевство, — вы спрашиваете, нужна ли мне помощь? Вы — железный болван! Бесчувственный чурбан! Я ненавижу вас!

Она выхватила из подвернувшегося под руку стога сена — его оставили на краю плаца для тренировочных манекенов — туго связанный пучок соломы, который использовали как мишень для ударов, и, собрав все силы, все обиды, все страхи, накопленные за этот ужасный день, запустила им в капитана. Он стоял неподвижно, даже не попытавшись уклониться. Пучок ударил его в плечо, разлетелся на мелкие соломинки, которые осели на его доспехах и шлеме, прилипая к железу, делая его похожим на пугало, а не на грозного капитана королевской гвардии.

Он медленно поднял руку, стряхнул с плеча прилипшую солому, и Элиана услышала, как из-под шлема донёсся звук — тихий, приглушённый, невозможный. Он смеялся. Впервые за три года их знакомства он смеялся. Не усмехался, не кривил губы в подобии улыбки — нет, он смеялся. Тихо, сдержанно, как человек, который забыл, как это делается, и теперь его голосовые связки отвыкли от такого звука. Но это был смех — настоящий, живой, человеческий.