Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 13)

— Рафаэль, — прошептал он сам себе, пробуя имя на вкус, как пробуют яд, зная, что он смертелен, но не в силах остановиться. — Тебя зовут Рафаэль. Ты — никто. Ты — пёс. Ты не достоин даже смотреть на неё. Запомни это.

Он запомнил. Он всегда всё запоминал. И это было его проклятием. Он помнил огонь, помнил бабушку, помнил холодную землю под босыми ногами, помнил, как король поднял его с дороги и сказал: «Ты теперь мой». И теперь он запомнит это — как она смотрела на него, как она касалась его лица, как она произнесла его имя. Он запомнит навсегда. И будет носить эту память в себе, как осколок стекла, острый и сладкий, как шрам на лице, который не заживёт никогда.

Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше — в темноту коридора, в свою комнату, в своё одиночество. Шлем всё ещё был на нём. Железо всё ещё скрывало его лицо. Но теперь под этим железом было имя. И лицо. И память о том, как она улыбнулась ему — впервые в жизни. И этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. И слишком мало, чтобы жить дальше.

— Элиана, — прошептал он ещё раз, закрывая за собой дверь своей комнаты и падая на кровать прямо в доспехах, потому что не было сил их снимать. — Элиана, Элиана, Элиана.

Он повторял её имя, как заклинание, как молитву, как единственное слово, которое имело значение в этом мире. И где-то далеко, в другой части замка, она сидела на скамейке под старым дубом и смотрела на звёзды, не зная, что в эту самую минуту кто-то произносит её имя в темноте своей комнаты, сжимая в руке край кровати и чувствуя, как сердце разрывается на части от любви, которую он не смеет показать.

Она не знала. И, наверное, никогда не узнает. Но он будет повторять. Каждую ночь. До конца своей жизни. Потому что это всё, что он мог ей дать. Имя на своих губах. И память в своём сердце. И железо на лице, чтобы никто не увидел, как он плачет.

Глава 5

Утро началось обычно — с запаха свежего хлеба, который тянулся из кухни через все коридоры замка, достигая даже самых дальних спален, и с голоса Айлин, которая ворвалась в комнату Элианы без стука, как делала это каждое утро, игнорируя все правила этикета, которые им с таким трудом пыталась привить их гувернантка, старая, сухая леди Агнесс, которая вздыхала и хваталась за сердце каждый раз, когда видела младшую принцессу. Айлин было двенадцать, и она была полной противоположностью Элианы: шумная, непослушная, с вечно растрёпанными светлыми волосами и веснушками на носу, которые она отказывалась припудривать, считая, что «веснушки — это мило, а не стыдно». Она носилась по замку как ураган, за что её часто ругали, но никто не мог на неё долго сердиться, потому что её улыбка была такой же яркой и искренней, как утреннее солнце, и стоило Айлин засмеяться, как все вокруг начинали улыбаться, забывая о её проделках.

— Эли! Эли, вставай! — закричала Айлин, запрыгивая на кровать сестры и начиная трясти её за плечо с энергией, которой позавидовал бы любой профессиональный боец на турнире. — Ты проспишь завтрак! Сегодня мама велела всем быть в столовой ровно в восемь, потому что папа хочет что-то объявить! Я слышала, как они вчера поздно говорили, и мама плакала! Что-то серьёзное! Может быть, война? Или, может быть, они наконец отправят меня учиться в столичную академию? Или, или… может быть, к нам приедет принц из соседнего королевства и ты выйдешь замуж?

Элиана, которая только начала проваливаться обратно в сладкий, тёплый сон, где она бегала по зелёному лугу босиком и ловила бабочек, резко открыла глаза и села на кровати, сонно моргая и пытаясь понять, что именно сказала её младшая сестра. Волосы её растрепались за ночь, и теперь они падали на плечи беспорядочными светлыми прядями, щёки были ещё розовыми от сна, а глаза — те самые яркие голубые глаза, которые все находили такими красивыми, — смотрели на Айлин сонно и немного испуганно.

— Замуж? — переспросила Элиана, чувствуя, как холодок пробегает по спине, несмотря на то, что утро было тёплым и в комнату сквозь неплотно задёрнутые шторы проникали лучи восходящего солнца, окрашивая всё в золотисто-розовые тона. — С чего ты взяла? Мне только семнадцать. Я ещё слишком молода для замужества. Королевы других государств выходят замуж и в двадцать, и в двадцать пять. У нас есть время. Папа не стал бы торопить меня с замужеством, он же обещал, что я сама выберу, когда и за кого.

— Ой, Эли, ну ты и наивная, — вздохнула Айлин с видом умудрённой опытом женщины, которая повидала жизнь и знает о ней всё, хотя на самом деле её знания о мире ограничивались дворцовыми сплетнями и книгами из библиотеки, которые она тайком читала по ночам под одеялом с фонариком, рискуя быть пойманной и наказанной. — Принцесс не спрашивают, хотят они замуж или нет. Принцесс выдают замуж за тех, кто выгоден королевству. Папа говорил об этом за ужином в прошлый раз. Ты просто не слушала, потому что была занята — строила глазки своему железному капитану.

— Я не строила ему глазки! — возмутилась Элиана, чувствуя, как её щёки заливает горячий румянец, выдавая её с головой, потому что она никогда не умела лгать, особенно когда дело касалось капитана Де Валуа, этого молчаливого, скрытого за железом человека, который не смотрел в её сторону, но от которого у неё почему-то начинало сильнее биться сердце. — Он просто… он просто капитан. Я вообще о нём не думаю. Он для меня — часть мебели. Статуя у дверей. Вот и всё.

— Конечно-конечно, — Айлин закатила глаза и спрыгнула с кровати, направляясь к двери, на ходу поправляя свою ночную рубашку, которая задралась во время прыжка. — Часть мебели, которая заставляет тебя краснеть только при одном упоминании о нём. Я всё вижу, сестрёнка. Но сейчас не об этом. Вставай! У нас есть десять минут, чтобы привести себя в порядок, а ты ещё даже не умывалась. Мама убьёт нас обеих, если мы опоздаем.

Элиана вздохнула, откинула одеяло и встала с кровати, чувствуя, как прохладный утренний воздух касается её босых ног, остывших за ночь, и вызывает приятную, бодрящую дрожь. Она подошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной воды, и сонливость отступила, уступив место лёгкой тревоге, которую поселили в её сердце слова Айлин. Что отец хочет объявить? Почему мать плакала? И при чём здесь она, Элиана, и её возможное замужество? Эти мысли крутились в её голове, мешая сосредоточиться на простых действиях, пока она одевалась, расчёсывала волосы и выбирала, какие серьги надеть — маленькие сапфировые, которые подарила ей мать, чтобы выглядеть скромно, но изящно, или жемчужные, более торжественные, чтобы произвести впечатление, если отец действительно собирается объявить что-то важное. В итоге она выбрала маленькие сапфировые — они лучше подходили к её голубым глазам и делали её взгляд более глубоким, более взрослым.

В большом обеденном зале, куда они с Айлин вошли за две минуты до восьми, уже было многолюдно. Король Лео сидел во главе длинного дубового стола, накрытого белой скатертью с золотой вышивкой по краям, и его лицо было серьёзным, даже суровым — таким оно бывало, когда он готовился сообщить что-то неприятное, например, о повышении налогов или о междоусобных войнах на границе. Королева Мэлор сидела справа от него и была бледнее обычного, под глазами залегли тёмные круги, а руки, лежавшие на коленях, слегка дрожали — Элиана заметила это сразу, потому что всегда внимательно смотрела на мать, боясь пропустить признаки её ухудшающегося здоровья, о котором во дворце говорили шёпотом, но никто не решался спросить у королевы напрямую, что с ней происходит.

Придворные, занимавшие места за длинными боковыми столами, перешёптывались и бросали любопытные взгляды на королевскую семью, строя догадки о том, что сегодня произойдёт. Леди Агнесс, старая гувернантка с лицом, напоминающим печёное яблоко — сморщенным, кислым и сердитым, — сидела в дальнем конце стола и неодобрительно смотрела на Элиану, которая, по её мнению, недостаточно быстро заняла своё место и слишком громко поздоровалась с матерью. Дерек Де Монтар, который всё ещё гостил во дворце, сидел рядом с отцом, лордом Виктором, и выглядел недовольным — его брови были сдвинуты, губы сжаты, а взгляд устремлён в тарелку, в которой он ковырял вилкой, не притрагиваясь к еде. Капитан Де Валуа, как всегда в полных доспехах и с шлемом на голове, замер у дверей, и его железная фигура казалась единственной неподвижной точкой среди этого движения, шорохов и тихих голосов придворных, которые всё никак не могли успокоиться.

Элиана заняла своё место слева от отца, Айлин — рядом с ней, и сразу же потянулась к чашке с чаем, чтобы согреть руки — в зале было прохладно, потому что окна ещё не заштриховали, и утренний ветер проникал сквозь неплотно закрытые ставни, колышa занавески и разнося по комнате запах мокрой травы и цветов из сада. Завтрак прошёл в напряжённом молчании — никто не разговаривал, даже придворные притихли, чувствуя, что король не в настроении для пустых бесед. Элиана пила чай маленькими глотками, ела свежий хлеб с маслом и медом, время от времени бросая взгляды на отца, но тот смотрел в стену, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска.

После завтрака, когда столы начали убирать, а придворные разошлись по своим делам, король Лео жестом подозвал к себе жену и направился в кабинет — в ту самую комнату, куда вход был запрещён всем, кроме самых близких людей, и где решались самые важные государственные дела. Элиана заметила, как мать бросила на неё быстрый, почти испуганный взгляд, прежде чем последовать за мужем, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Элианы сжалось сердце и по телу пробежал холодок, не связанный с утренней прохладой.