Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 8)

— Простите, — сказала она, и в голосе её прозвучало искреннее сожаление о том, что она вообще задала этот вопрос. — Я не хотела… Я не хотела бередить старые раны. Просто мне стало любопытно. Вы такой закрытый, такой молчаливый… Иногда я думаю, что под этим шлемом прячется не человек, а призрак. Или статуя. Или… я не знаю. Просто мне хочется узнать вас настоящего. Не капитана. Не телохранителя. А просто… человека.

— Всё в порядке, Ваше Высочество, — ответил он, и она не могла понять, дрожит его голос или ей просто кажется. — Вы не могли знать. Никто не мог.

Она хотела спросить — что? Что она не могла знать? Что он хочет скрыть? Но он уже отошёл на шаг, восстанавливая ту холодную, колючую дистанцию, которую так бережно поддерживал между ними все эти три года. Стена снова стала каменной. Лёд снова замёрз.

Элиана сидела на скамейке, прижимая к груди маленький букетик полевых цветов, который сорвала по пути к дубу, и смотрела на его спину. На стальные плечи, на тёмный плащ, на этот проклятый, ненавистный, такой желанный шлем, под которым пряталось лицо человека, который, возможно, был самым одиноким во всём королевстве.

"Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня, — подумала она, и на глазах у неё выступили слёзы — не от обиды, а от какой-то странной, щемящей жалости, смешанной с нежностью. — Всего один раз. Не как на принцессу, не как на "Ваше Высочество". Как на человека, которому есть до тебя дело. Как на ту, кто могла бы стать твоим другом".

Но он не смотрел.

Он стоял, отвернувшись, и сжимал рукоять меча так сильно, что его пальцы, должно быть, болели. А она сидела и смотрела на него, и не знала, что за её спиной, в высоком окне королевского кабинета, стоит её отец и смотрит на них тяжёлым, нечитаемым взглядом. Король Лео видел слишком много. И не нравилось ему то, что он видел. Совсем не нравилось.

Он стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел, как его дочь, его маленькая Элиана, смотрит на капитана так, как она никогда не смотрела ни на одного мужчину при дворе. Она смотрела на него с чем-то, что было больше, чем простое любопытство. С чем-то, что заставило короля нахмуриться и сжать челюсть.

— Нужно что-то делать, — прошептал он в пустоту кабинета. — Пока не стало слишком поздно.

Он не знал, что уже стало.

Глава 3

Дни во дворце Фейлорд тянулись медленно, как патока в зимний холод, когда даже мёд в кувшинах застывает так, что ложку не воткнуть, и Элиана уже начала привыкать к тому, что капитан Де Валуа — это часть её жизни, такая же неизбежная и постоянная, как утренний туалет с бесконечными корсетами и шнуровками, как вечерняя молитва перед сном, как скучные лекции придворного философа о природе добра и зла, на которых она почти всегда засыпала. Она видела его каждый день: за завтраком, где тот охранял двери большого обеденного зала, стоя с непроницаемым видом, будто высеченный из гранита; на прогулках по королевскому саду, где он следовал за ней ровно в двух шагах, не приближаясь и не отставая, как железная тень, от которой невозможно избавиться; на вечерних церемониях, когда его фигура застывала у тронного возвышения неподвижно, как статуя полководца древности, и казалось, что он даже не моргает за прорезью своего шлема. И каждый раз, встречая его в коридоре или в зале, она пыталась заговорить с ним, заставить его повернуть голову в её сторону, увидеть его лицо или хотя бы услышать в его голосе что-то большее, чем сухое, отточенное годами официальное «как прикажете, Ваше Высочество» или «вы не должны там находиться, Ваше Высочество, это небезопасно».

Но он оставался таким же — закрытым, холодным, недосягаемым, как звезда на ночном небе: красивая, далёкая, и ты никогда не сможешь до неё дотянуться, сколько бы ни тянула руки, даже если встанешь на цыпочки и подпрыгнешь. Она пробовала шутить — он не смеялся. Она пробовала злиться — он не обижался. Она пробовала говорить о погоде, о цветах, о новых книгах в библиотеке, о вчерашнем турнире, где один молодой рыцарь упал с лошади и сломал нос, — он отвечал односложно, коротко, будто каждое лишнее слово было для него пыткой, а каждая лишняя секунда разговора — потерей времени, которое он мог бы потратить на что-то более полезное, например, на проверку засовов на дверях или на заточку своего длинного, смертоносного меча. Элиана не понимала, почему он так себя ведёт, и от этого непонимания ей становилось грустно, а от грусти она начинала капризничать и срываться на служанках, которые потом обижались и не разговаривали с ней по полдня.

Прошла неделя с того памятного утра, когда Элиана нарядилась в небесно-голубое платье с серебряной вышивкой и потратила почти час перед зеркалом, перебирая причёски и украшения, надеясь произвести на капитана хотя бы какое-то впечатление — не влюблённости, нет, боже упаси, а просто обычного человеческого внимания, которое она привыкла получать от всех без исключения с самого раннего детства. Она не произвела. Впрочем, она не произвела на него впечатления и на следующий день в розовом платье с кружевным воротником, которое, по словам Лилианы, делало её похожей на «фею из старых легенд». И в зелёном, цвета весенней листвы, с изумрудными серёжками, которые когда-то принадлежали её бабушке и которые она надевала только по самым большим праздникам. И даже в том серебристом, с открытыми плечами и низким вырезом, в котором она однажды вышла к ужину и заставила всех придворных мужчин замереть с открытыми ртами и забыть о своих тарелках с жареной куропаткой.

Капитан замер тоже — но не от восхищения, а по той же самой причине, по которой он замирал всегда: потому что он был солдатом, а солдаты на посту не двигаются и не меняют положения, пока не поступит приказ от командира или пока не случится реальная угроза, а красивая девушка в красивом платье, каким бы красивым оно ни было, к угрозам не относится. Элиана тогда чуть не расплакалась от обиды, но сдержалась — она была принцессой, а принцессы не плачут из-за того, что какой-то железный солдафон не оценил их новый наряд.

— Может быть, он слепой? — в отчаянии спросила она у Айлин поздно вечером, сидя на её кровати в ночной рубашке и расчёсывая волосы с такой силой, что вырывала пряди, оставляя их на деревянном полу маленькими светлыми косичками. — Может быть, у него под шлемом вообще нет глаз? Или есть, но они смотрят только на врагов — на северные границы, на вальденских лазутчиков, на подозрительных торговцев на рынке? Или он не различает цветов и думает, что я всегда хожу в сером, как монашка из женского монастыря Святой Клары?

Айлин, которой тогда было двенадцать и которая считала себя не по годам взрослой, только фыркнула, закатила глаза к потолку и сказала с интонацией, которую она явно позаимствовала у их матери: «Сестрёнка, ты слышишь себя? Ты говоришь о капитане, как о загадочном герое из дешёвого романа, который продают на рынке по две монеты за штуку. Может быть, тебе стоит меньше читать эти глупые книжки и больше заниматься государственными делами? Говорят, из Вальдена снова приехал посол, и он привёз портреты каких-то принцев. Может быть, среди них найдётся тот, кто будет не слепым и хотя бы поздоровается с тобой за ужином?»

Элиана швырнула в сестру подушкой, и они подрались — по-детски, визгливо, с хохотом и криками, пока в комнату не вбежала королева Мэлор с бледным лицом, решив, что случилось что-то ужасное. Увидев разбросанные перья и растрёпанных дочерей, она только вздохнула и велела им немедленно ложиться спать, а утром не появляться за завтраком, пока не приведут себя в порядок.

Но сегодня, спустя восемь дней после того разговора, терпение Элианы лопнуло. Не потому, что она была злой или требовательной — нет, просто ей надоело быть для капитана пустым местом. Она решила, что ей необходимо узнать о нём больше. Не просто слушать официальные доклады и сухие рапорты, которые он раз в неделю подавал отцу в тронном зале — на этих докладах Элиана присутствовала редко, потому что отец считал, что военные дела не для женского ума, — а самое настоящее, живое, то, что скрывается за сталью и молчанием, за этим проклятым, таким желанным и таким ненавистным шлемом. В конце концов, она была принцессой, а принцессы имеют право знать о тех, кто их охраняет, кто спит под их дверями и готов умереть за них в любую секунду. Или, по крайней мере, имеют право любопытствовать — а Элиана всегда была очень любопытной, даже слишком, как неоднократно говорила ей мать, качая головой и прижимая руку к сердцу.

Поэтому, когда капитан после полуденной трапезы ушёл на плац для вечерней тренировки с новобранцами, Элиана дождалась, пока коридоры опустеют, накинула на плечи тёплый плащ из тонкой шерсти — вечера в конце весны всё ещё были прохладными, особенно после захода солнца, — и тихонько выскользнула из дворца через маленькую боковую дверь, которую обычно использовали слуги. Она направилась в сторону старых каменных казарм, располагавшихся в западной части замкового двора, недалеко от конюшен и кузницы. Казармы были мрачным, пропахшим потом, дёгтем и оружейным маслом местом, где Элиана никогда раньше не бывала, и её сердце билось где-то в горле от смеси страха и любопытства.