Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 7)

Она не хотела врать матери, но и признаваться, что она нарядилась ради капитана, было стыдно. Что бы сказала королева, если бы узнала, что её дочь, принцесса Фейлорда, тратит час перед зеркалом, чтобы понравиться молчаливому рыцарю без лица? Это было бы слишком нелепо. Слишком по-детски. Слишком… человечно.

— Она хочет понравиться капитану, — шепнула Айлин, наклоняясь к матери и прикрывая рот ладошкой, как будто это был государственный секрет. — Я видела, как она мерила три платья, две причёски и полчаса вертелась перед зеркалом, вздыхая как влюблённая героиня из тех книг, которые она прячет под кроватью.

— Айлин! — Элиана покраснела до самых корней волос, и это было так заметно, что даже слуга, разносивший чай, остановился и посмотрел на неё с любопытством. — Я вовсе не хочу ему нравиться! Я просто… я просто хочу, чтобы он заметил меня. Это разные вещи, понимаешь? Хотеть, чтобы тебя заметили, и хотеть, чтобы в тебя влюбились, — это не одно и то же. Это как… это как разница между «здравствуйте» и «я вас люблю». Огромная разница. Ты просто ещё маленькая, ты не понимаешь.

— Тогда почему ты надела мамины серьги? — не унималась Айлин, сверкая глазами. — Ты надеваешь их только когда хочешь произвести впечатление. Я помню, в прошлом году ты надела их на бал, потому что хотела, чтобы все сказали, какая ты красивая. А в этот раз на балу не будет — значит, ты хочешь произвести впечатление на кого-то одного. И этот кто-то один — капитан. Признавайся, сестрёнка.

— Замолчи! — Элиана схватила со стола маленький хлебный шарик и запустила им в сестру, но Айлин, которая занималась фехтованием с восьми лет и имела отличную реакцию, ловко увернулась, и шарик улетел куда-то в сторону придворных, вызвав лёгкое замешательство среди сидевших там дам.

Королева Мэлор только покачала головой с мягкой улыбкой, но ничего не сказала — она всегда была снисходительна к детским шалостям. А король Лео даже не поднял глаз от свитка — его советник что-то объяснял про налоги, и это было гораздо важнее, чем перепалка дочерей.

Элиана украдкой, краем глаза, посмотрела на дверь. Капитан стоял всё там же — неподвижный, молчаливый, кажущийся вырезанным из цельного куска железа. Она не видела его лица — только отражение зала в отполированных доспехах. Но ей показалось — или ей просто очень хотелось так думать, — что его голова чуть повёрнута в её сторону. Всего на долю секунды, на одно короткое, почти неуловимое движение. "Он смотрел на меня", — подумала Элиана, и сердце её сделало маленький кувырок где-то в груди. — "Или мне просто показалось".

***

После завтрака, когда придворные разошлись по своим делам, а король ушёл на совет с послами, Элиана спустилась в королевский сад. Она любила это место с самого детства — старые деревья, тенистые аллеи, клумбы с розами и жасмином, фонтан в центре с мраморной статуей какой-то древней богини, чьё имя никто уже не помнил. Здесь пахло свежестью и цветами, и можно было гулять без фрейлин, без этикета, без вечного ощущения, что за тобой наблюдают сотни глаз. В саду она могла просто быть собой — не принцессой, не наследницей трона, не пешкой в политических играх, а девушкой семнадцати лет, которая любила мечтать, глядя на облака, и иногда, когда никто не видел, ходила босиком по росе.

Сегодня она думала о капитане. Почему он не смотрит на неё? Она не сделала ему ничего плохого — по крайней мере, намеренно. Да, однажды, месяц назад, она сказала ему, что он похож на ржавую статую, которую забыли убрать с площади. Но это была шутка! Он обиделся? Вряд ли. Он вообще не похож на человека, который может обидеться на слова. Скорее, он был похож на скалу, которую слова не пробивают. Или нет? Может быть, под этой железной маской скрывалась очень ранимая душа, которая боялась даже одного ласкового слова, потому что не знала, как на него ответить?

Элиана вздохнула и опустилась на старую деревянную скамейку под тенью огромного дуба — того самого, под которым она так любила играть в детстве. Здесь они с Айлин бегали наперегонки. Здесь она читала свои первые книги. Здесь, если верить старым нянькам, был похоронен какой-то древний рыцарь, который спас королевство от чумы, но умер от укуса белки — но это была, наверное, просто легенда. Под этим дубом Элиана часто сидела в одиночестве, когда хотела побыть одна и подумать о чём-то важном. И сейчас она думала о капитане.

Она вспомнила его голос — низкий, хрипловатый, с едва заметной севшей ноткой, как будто когда-то он кричал так сильно, что сорвал связки и они так и не восстановились до конца. Она вспомнила, как он командовал солдатами — без крика, без ругани, тихо, но так, что каждый его слово было слышно на другом конце плаца. Она вспомнила, как однажды он поймал её, когда она споткнулась на мокрых ступенях — поймал, но тут же отпустил, будто обжёгся, и отступил на два шага, как будто боялся, что она укусит. Она тогда почувствовала его руки — сильные, твёрдые, но в то же время странно бережные, как будто он держал не её, а хрустальную вазу.

— Ваше Высочество.

Элиана вздрогнула от неожиданности и подняла голову. Капитан стоял в двух шагах от неё, и она не слышала, как он подошёл — он всегда передвигался бесшумно, как призрак, как тень, как тот самый мальчик из её детства, которого она когда-то назвала Тенью и который потом исчез навсегда.

— Капитан, — произнесла она, и её голос прозвучал тише и мягче, чем обычно, потому что здесь, в саду, среди цветов и птиц, не хотелось быть громкой и официальной. — Вы меня напугали. Я не слышала, как вы подошли.

— Я всегда подхожу тихо, — ответил он, не двигаясь с места. — Это часть моей работы.

— Присядете? — она похлопала ладонью по скамейке рядом с собой, приглашая его сесть. На скамейке было достаточно места для двоих, и даже для троих, если потесниться. — Здесь очень красиво. Если вы сядете, то увидите, как солнце играет на листьях дуба — это похоже на танец золотых монет. Я могу смотреть на это часами.

— Не положено, — ответил он тем же ровным, лишённым эмоций голосом.

— Я разрешаю, — сказала она, и в её голосе прозвучала та мягкая, почти детская настойчивость, которая всегда помогала ей добиваться своего от нянек и фрейлин.

— Королевский протокол, Ваше Высочество, не отменяется личными разрешениями, — ответил он, и она поняла по его тону, что спорить бесполезно. Он был как стена — высокая, каменная, глухая.

Элиана вздохнула — не обиженно, а скорее с лёгкой грустью, потому что она уже знала этот спор и всегда в нём проигрывала. Но сегодня она была настроена не сдаваться до конца. Сегодня она хотела хотя бы услышать его голос, хотя бы поговорить с ним как с человеком, а не как с куском железа.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Тогда просто постойте рядом. Мне спокойнее, когда вы рядом. Я не знаю почему, но так и есть. Может быть, потому что я знаю: вы меня защитите. А может быть, просто потому, что вы молчите, а в молчании есть что-то успокаивающее. Слова иногда утомляют, правда? А тишина — нет.

Он не ответил. Но она заметила, как его пальцы, лежавшие на рукояти меча, чуть заметно дрогнули — будто он хотел что-то сделать, но передумал в последнюю секунду.

И она смотрела на него, на этого железного человека, который был выше её на голову, шире в плечах вдвое, и который, казалось, боялся её больше, чем вражеской армии. Она смотрела и пыталась представить, что у него под шлемом. Во дворце ходили слухи — страшные слухи: что его лицо обезображено ожогами, что он уродлив, что его шрамы настолько ужасны, что даже видавшие виды солдаты отворачиваются. Но Элиана не верила в уродство. Она знала, что шрамы — это не всегда безобразие. Шрамы — это карта жизни человека, рассказ о том, через что он прошёл. И ей хотелось прочитать этот рассказ. Ей хотелось увидеть его лицо не из жестокого любопытства, а из простого, человеческого желания понять — кто он? Откуда он пришёл? Что с ним случилось? Почему он такой одинокий?

— Капитан, — спросила она тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть ту хрупкую, едва уловимую близость, которая возникла между ними в этот момент, — вы когда-нибудь были влюблены?

Тишина повисла в воздухе, такая густая, что можно было порезаться. Птицы, которые ещё секунду назад пели на все голоса, вдруг замолкли, будто услышали этот вопрос и замерли в ожидании ответа. Ветер стих. Даже листья на дубе перестали шевелиться. Весь мир замер, слушая, что скажет железный рыцарь.

— Не помню, — ответил он наконец. Голос его был глухим, хриплым, как будто слова приходилось вытаскивать из самого глубокого колодца, где они пролежали много лет.

— Разве можно забыть такое? — спросила она, и в её голосе было столько искреннего удивления, столько детского непонимания, что любой другой человек на его месте улыбнулся бы или заплакал.

— Если этого никогда не было — легко, — ответил он, и в голосе его прозвучала такая глухая, такая старая, такая выстраданная боль, что Элиане стало жаль его до слёз.

Она вдруг почувствовала, что этот сильный, высокий, закованный в сталь мужчина, который командовал сотнями солдат и не боялся ни врага, ни смерти, на самом деле был самым одиноким человеком во всём королевстве. У него не было никого. Ни семьи, ни друзей, ни любви. Только долг и железо.