Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 5)

— Моя честь, Ваше Высочество, не нуждается в защите от справедливых слов, — ответил он ровно. — Я действительно грубый солдафон. И я действительно не умею быть деликатным. Поэтому прошу простить меня заранее, если моя прямота покажется вам неуместной.

Элиана прищурилась. Она искала скрытую насмешку в его словах, но не находила. Он говорил искренне — или очень хорошо притворялся. Это злило ещё больше.

— Снимите шлем, — сказала она вдруг. — Я хочу видеть лицо человека, который будет ходить за мной по пятам.

Капитан замер. Напряжение, которое пробежало по его плечам, было почти физически ощутимым — Элиана видела, как сжались его пальцы на рукояти меча, как напряглась шея под воротником доспехов.

— Не могу, — сказал он после долгой паузы.

— Не можете или не хотите?

— И то, и другое.

— Но почему? — она шагнула ещё ближе, почти вплотную, так, что её отделяло от него не больше локтя. — Вы считаете, что ваше лицо недостаточно красиво для королевских глаз? Или вы боитесь, что я узнаю в вас кого-то?

Она бросила эти слова наугад, не ожидая реакции. Но реакция последовала — мгновенная, хотя и почти незаметная. Капитан отступил на шаг. Один шаг назад, будто она ударила его. Его дыхание стало чуть чаще, чуть тяжелее. Прошла секунда — и он снова взял себя в руки, снова стал неподвижным, снова превратился в статую.

— Моё лицо не предназначено для того, чтобы на него смотрели, Ваше Высочество, — сказал он тихо. — Оно пугает людей. Я не хочу, чтобы вы боялись меня.

— А если я не боюсь? — спросила она. — Если я скажу, что меня не пугают шрамы и уродство?

— Вы принцесса, — ответил он. — Вам не положено видеть то, что может нарушить ваш покой. Мой долг — оберегать вас, а не тревожить.

Он поклонился — сухо, официально, — и отошёл в сторону, пропуская её в коридор.

Элиана стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри поднимается волна такой сильной, такой жгучей ненависти, что на глаза наворачиваются слёзы. Она ненавидела его за эту стену, которую он возвёл между ними. За то, что он был рядом — всегда, везде, — но при этом совершенно недосягаем. За то, что он говорил с ней как с хрупкой вазой, которую боялся разбить, а не как с живым человеком.

Она развернулась и пошла прочь, чеканя шаг по каменному полу. Она слышала, как он идёт за ней — в двух шагах позади, бесшумно, как и подобает тени.

«Ненавижу его, — думала она, смахивая непрошеную слезу с ресницы. — Ненавижу так сильно, что готова закричать. Почему он не смотрит на меня? Почему он единственный, кто делает вид, что я не существую? Что во мне не так?»

Она не знала, что он смотрит. Все три года. Каждый день. Каждый раз, когда она отворачивалась, он поднимал голову и смотрел на неё так, как можно смотреть только на что-то святое — с болью, с надеждой, с отчаянием. Он впитывал её образ — светлые волосы, голубые глаза, улыбку со щербинкой между передними зубами, ту самую улыбку, которую он запомнил, когда ей было три года и она строила с ним башню из кубиков.

Он смотрел и помнил. Помнил каждое слово, каждое прикосновение, каждую секунду тех дней, когда она называла его Тенью. Но он не мог подойти. Потому что поклялся, что больше никогда не причинит ей боли. А если она узнает, кто он — если вспомнит того мальчика, который её обидел, — ей снова станет больно. Или, что ещё страшнее, она его не вспомнит. Забудет. Сотрёт из памяти. Для него она была всем миром. Для неё он был никем. Пустым местом в железном шлеме.

И это было самое жестокое наказание, которое он мог себе представить.

Глава 2

На следующее утро Элиана проснулась с твёрдым намерением сделать так, чтобы капитан Де Валуа на неё посмотрел. Не потому, что она была злой или требовательной, и не потому, что её задевала его холодность — хотя, честно говоря, она её задевала, и ещё как задевала. Просто Элиана привыкла, что на неё смотрят. Всегда смотрели. С раннего детства, когда она ещё сидела на руках у нянек и лопотала что-то невнятное, придворные уже шептались о том, какая она красивая, какие у неё светлые волосы и яркие голубые глаза. Она выросла среди восхищённых взглядов, улыбок и комплиментов. И ей это нравилось — кто бы что ни говорил, приятно, когда тебя замечают, когда тебе улыбаются, когда твоё появление в зале заставляет людей оживляться и поправлять воротнички. А этот капитан — этот железный, молчаливый, вечно закованный в сталь человек — он единственный во всём дворце, кто проходил мимо неё так, будто она была пустым местом. И Элиане хотелось понять: почему? Что в ней не так? Может быть, он считает её недостаточно красивой? Или, наоборот, слишком красивой и потому недоступной? Может быть, ему нравятся девушки с тёмными волосами? Или высокие? Или, может быть, он вообще предпочитает общество мечей и доспехов женскому полу? Эта загадка не давала ей покоя всю ночь, и теперь, встретив новый день, она решила действовать.

Элиана подошла к высокому зеркалу в резной раме, которое стояло в углу её спальни, и принялась внимательно, даже придирчиво изучать своё отражение. Она знала, что хороша собой — это ей говорили все, от матери до последней прачки во дворе. Светлые, почти льняные волосы, которые на солнце отливали золотом, падали на плечи мягкими волнами. Большие голубые глаза с длинными ресницами смотрели из зеркала ясно и открыто, без тени хитрости или кокетства. Кожа была нежной, фарфоровой, с лёгким румянцем на щеках — природным, без всяких румян, потому что она принципиально не пользовалась косметикой, считая, что натуральная красота лучше любой выдумки. Она была невысокой и стройной, с тонкой талией и изящными руками. В общем, она нравилась себе. Но, видимо, не нравилась капитану. И это уязвляло её самолюбие гораздо сильнее, чем она готова была признаться даже самой себе. «Может быть, я просто не в его вкусе? — подумала она, наклоняя голову то вправо, то влево. — Или он действительно не смотрит ни на кого? Или у него какое-то несчастье, и он избегает женщин? Но тогда почему он вообще пошёл в рыцари?»

— Лила, — позвала Элиана свою фрейлину, которая возилась в соседней комнате, разбирая утреннее платье. — Лила, иди сюда, у меня к тебе важный вопрос.

Лилиана, худенькая рыжеволосая девушка с веснушками на носу и вечно испуганным выражением лица, тотчас появилась в дверях. Она служила при Элиане уже три года и знала, что если принцесса зовёт её по имени, значит, случилось что-то необычное. Обычно Элиана звала её «эй ты» или «рыжая», когда была в хорошем настроении, — это было их маленькой домашней шуткой.

— Ваше Высочество? — Лилиана поклонилась и замерла в ожидании.

— Скажи мне, — Элиана повернулась к ней и оперлась спиной о край зеркала, скрестив руки на груди. — Как ты думаешь, капитану Де Валуа нравятся девушки в синем или в зелёном? Или, может быть, в красном? Говорят, мужчины любят красный, потому что он напоминает им о битвах и крови. Но капитан и так каждый день видит кровь, наверное, ему хочется отдохнуть от неё. Может быть, голубой? Он же успокаивает, как небо. Или фиолетовый? Говорят, фиолетовый — цвет королей, но он же не король, он простой рыцарь, хотя и капитан. В общем, я запуталась совсем.

Лилиана замерла с открытым ртом и смотрела на принцессу так, будто та только что предложила ей выйти замуж за придворного шута. Она перевела взгляд с голубого платья, которое Элиана держала в руках, на сапфировые серьги, разложенные на туалетном столике, и обратно на лицо принцессы, сияющее самым искренним, самым детским любопытством.

— Ваше Высочество, — осторожно начала Лилиана, подбирая слова как рассыпанные бусы, — капитан никогда не снимает шлем. Никто никогда не видел его лица. Откуда я могу знать, что ему нравится, а что нет? Может быть, у него под шлемом не лицо, а медвежья морда? Или вообще пустота? Говорят, некоторые рыцари дают обет никогда не показывать своего лица до тех пор, пока не сразятся с драконом. Может, он ждёт дракона? А может быть, ему вообще никто не нравится. Может быть, он железный человек без сердца. Вы же сами называли его «железным болваном» на прошлой неделе. Или «бесчувственным чурбаном». Я записала, чтобы не забыть, но, кажется, было ещё что-то про статую с мечом.

— Не говори глупостей, Лила, — отмахнулась Элиана, но в голосе её не было и следа той резкости, которая обычно звучала, когда она разговаривала со слугами. Сейчас она говорила мягко, почти ласково, потому что знала: Лилиана — единственная, кто не будет над ней смеяться. — Просто он не такой, как все. Он не кланяется, не улыбается, не рассыпается в комплиментах. И меня это… задевает. Не как принцессу, а просто как девушку. Понимаешь? Все смотрят. Даже старый лорд Торн, у которого уже половина зубов выпала и который на советах засыпает, и тот смотрит на меня с умилением. А этот — нет. Он смотрит сквозь меня, будто я стеклянная. И мне просто… любопытно. Очень любопытно.

— Ах, Ваше Высочество, — вздохнула Лилиана, и этот вздох был таким глубоким и многозначительным, что занял бы целую строчку в любом романе. — Вам бы не о капитане думать, а о том, что король сегодня утром снова говорил о вашем замужестве. Прибыл посол из Вальдена, толстый такой, с усами как у моржа. Он привёз какие-то свитки и портреты. Король сказал, что после завтрака вы должны будете встретиться с ним и обсудить какие-то там "перспективные союзы". Может быть, стоит приодеться для него? Надеть то розовое платье с кружевами? Оно делает вас похожей на фарфоровую куколку, послы такое обожают.