Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 3)
— Хорошо, — сказал король. — Договорились. Ты защищаешь её — я защищаю тебя. Идёт?
Мальчик кивнул. Король поднял его на руки — ребёнок оказался пугающе лёгким, как вязанка сухой соломы, как горсть пепла, которую ветер уносит в небо. Он посадил его в седло перед собой, обхватил руками, чтобы мальчик не упал, и тронул коня на запад, к столице.
— Ты не боишься? — спросил король, когда они отъехали достаточно далеко, чтобы дым перестал щипать глаза.
— Я ничего не боюсь, — ответил мальчик в темноту. — В этой ночи умерло всё, чего я мог бояться.
Они ехали молча, и король чувствовал, как худенькое тело ребёнка прижимается к его груди, и думал о том, что этот мальчик — живое доказательство его слабости. Если бы он приехал раньше, если бы не медлил, если бы поверил доносам — возможно, деревня была бы спасена. Но теперь остался только пепел и этот ребёнок. И король поклялся себе, что никто не тронет мальчика. Даже если для этого придётся сражаться со всем королевством.
Мальчик не обернулся.
Он сидел в седле, прямой и неподвижный, как маленькое деревянное изваяние, и смотрел вперёд, на дорогу, которая вела его в новую жизнь. Он не знал, что ждёт его в этой жизни — боль, унижения, годы, когда он будет чувствовать себя чужим среди чужих. Он не знал, что тот самый король, который сейчас держал его в седле, однажды разлучит его с единственной причиной жить. Он не знал ничего. Но он знал одно: он выжил. Он выжил, чтобы помнить.
***
Его отмывали трижды — в тёплой воде, которая становилась чёрной от сажи и запёкшейся крови, и каждый раз служанки, меняя воду, переглядывались с таким выражением, будто видели призрака. Под грязью оказалось тело, покрытое синяками, ссадинами и ожогами — на руках, на ногах, на спине, даже на шее были следы огня, будто мальчика держали над костром и не давали умереть. Старая лекарь, осматривая его, заплакала — она видела раненых солдат, видела покалеченных на турнирах рыцарей, но такого изувеченного ребёнка — никогда.
— Кто это сделал? — спросила она у короля.
— Я не знаю, — ответил Лео. — Но я узнаю.
Перевязывали его долго — больше часа, бинт за бинтом, мазь за мазью. Мальчик не издал ни звука, даже когда лекарь промывала глубокую рану на правой руке спиртом, от которого взрослые мужчины воют в голос. Он только сжал зубы и закрыл глаза, и лекарь потом сказала королю: «Это не ребёнок, Ваше Величество. Это воин, запертый в детском теле. Я не знаю, что с ним сделали, но он перестал чувствовать боль. И это страшнее любых ран».
Накормили его тёплым супом с хлебом — простой крестьянской едой, от которой у него закружилась голова, потому что он не ел почти трое суток. Он ел медленно, маленькими глотками, и не отрывал глаз от миски — боялся, что еда исчезнет, если он отведёт взгляд. Когда он доел, то аккуратно поставил ложку на край стола и сказал «спасибо» — единственное слово, которое он произнёс за весь вечер.
Он не говорил ни с кем. Не отвечал на вопросы. Не просил игрушек или одеяла потеплее. Только смотрел — на стены, на слуг, на огонь в камине. На огонь он смотреть не мог — отворачивался каждый раз, когда пламя вспыхивало ярче обычного, сжимал кулаки и закрывал глаза, и служанки шептались в углах, что у мальчика «что-то с головой», что он «не в себе», что такого «не место во дворце».
Но король слушать их не стал. Король ждал.
На третий день он пришёл к мальчику сам — взял его за руку и сказал:
— Пойдём. Я хочу познакомить тебя с кое-кем.
Они прошли по длинным коридорам замка — мимо гобеленов, на которых были вытканы сцены охоты и битв, мимо рыцарей в полных доспехах, стоящих в нишах как молчаливые стражи, мимо высоких окон, из которых открывался вид на зелёные, бескрайние луга, совершенно не похожие на тот выжженный лес, который мальчик видел в последнюю ночь. Он шёл босиком — башмаки, которые ему дали, были слишком велики, и он спотыкался в них, поэтому предпочёл идти без них, и его исцарапанные ступни оставляли на холодном каменном полу едва заметные следы.
Они остановились перед резной дверью из тёмного дуба, на которой были вырезаны цветы и птицы — детские, наивные рисунки, которые никак не вязались с суровой каменной архитектурой замка. Король приложил палец к губам, приглашая мальчика молчать, и тихо открыл дверь.
Внутри была детская — самая светлая и уютная комната, какую мальчик когда-либо видел в своей жизни. Стены были выкрашены в мягкий, золотисто-жёлтый цвет, на окнах висели белые занавески с вышитыми маргаритками, на полу лежал пушистый ковер, в который утопали босые ноги. Всюду были игрушки — деревянные лошадки, тряпичные куклы, разноцветные кубики, и все они были разбросаны в художественном беспорядке, который говорил о том, что хозяйка этой комнаты не любит сидеть на месте.
А посреди этой комнаты, на ковре, сидела она.
Девочка. Маленькая, светловолосая, с ясными, яркими голубыми глазами, которые сияли как два драгоценных камня. Её белокурые волосы были собраны в два смешных хвостика, которые торчали в разные стороны, как крылья маленькой птицы, щёки были румяными, а губы — пухлыми и розовыми, будто она только что съела малиновое варенье. На ней было простое белое платьице, перепачканное чем-то синим — похоже, рисовала, и краска попала на подол. Она сидела, скрестив ноги, и что-то напевала себе под нос — мелодию, которой мальчик не знал, но которая почему-то заставила его сердце сжаться.
Король шагнул в комнату.
— Элиана, — позвал он мягко, почти шёпотом, будто боялся спугнуть ту хрупкую тишину, которая царила в этой детской. — Посмотри, кого я привёл.
Девочка подняла голову.
Глаза у неё были точно такие же, как у мальчика, — голубые, чистые, светлые — но совершенно другие. В его глазах была ночь и пепел, в её — утро и рассвет. В них не было ни страха, ни боли, ни ненависти, ни даже тени того, что он пережил в последние дни. В них было только любопытство — чистое, детское, бесстрашное любопытство существа, которое никогда не знало зла.
— Кто это? — спросила она, и голос её звенел, как маленький серебряный колокольчик, и этот звон разбил что-то в груди мальчика — какую-то ледяную корку, которую он не замечал до этого момента.
Король открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Как представить этого мальчика — без имени, без рода, без прошлого? Как сказать дочери, что этот обожжённый, молчаливый ребёнок — последний из древнего рода Хранителей, что его семью сожгли заживо, что он видел смерть раньше, чем научился писать своё имя?
Но Элиана не стала ждать ответа.
Встала — неуклюже, смешно, потому что левая нога затекла — и подошла к нему вплотную. На голову ниже. Смотрела снизу вверх своими яркими голубыми глазами, в которых не было ни капли страха — только чистое, детское любопытство. Потом протянула руку и взяла его за ладонь. За ту самую, обожжённую, перевязанную, страшную.
Мальчик замер. Никто не прикасался к его рукам без брезгливости или спешки.
— Ты ушибся? — спросила она, разглядывая бинты.
— Нет, — ответил он хрипло. — Я больше не ушибаюсь.
Девочка покачала головой с такой серьёзностью, будто ей было не три года:
— Это глупо. Все ушибаются. Даже папа. А ты просто маленький, как я. Значит, я буду про тебя заботиться. Пока ты не вырастешь.
— Мне пять, — буркнул он. — Я старше.
— А мне три, — улыбнулась она, и улыбка открыла щербинку между передними зубами. — Тогда давай вместе. Ты — за меня, я — за тебя.
Она заметила его бинты, перевела взгляд на кучу игрушек и подошла к ней. Порылась, выбрала самый большой кубик — тяжёлый, дубовый — и вложила в его обожжённую ладонь.
— У тебя руки болят. Я буду подавать, а ты — ставить. Когда двое строят, даже боль быстрее проходит.
Они строили молча. Он ставил кубики — медленно, криво, пальцы слушались плохо. Она подавала их один за другим, торопясь, будто боялась, что он уйдёт. Через несколько минут башня выросла до половины его роста — семь кубиков, восемь, девять. Кривая, неровная, но стоящая.
— Красивая, — выдохнула Элиана.
Мальчик сидел рядом с ней на ковре, сжимая последний кубик, и смотрел на её светлые волосы, на смешные хвостики, на улыбку со щербинкой. Впервые за три дня его губы чуть дрогнули — не улыбка, но её тень.
— Ты умеешь улыбаться! — захлопала она в ладоши. — А я думала, что не умеешь. Ничего, я тебя научу. Каждый день.
Она не спросила, как его зовут. Не спросила про шрамы. Не спросила ничего.
Он так и не сказал ей имя. Потому что вдруг понял: имя — это нить. А он больше не мог позволить себе нитей. Но глядя на её хвостики, на эту кривую башню из девяти кубиков, он поклялся молча: никто и никогда не сделает ей больно.
Даже если для этого придётся сгореть.
Снова.
Глава 1
Элиана Де Фейлорд стояла у высокого стрельчатого окна своей спальни и рассеянно смотрела на плац, где шла утренняя тренировка королевской гвардии. Солнце только начинало подниматься из-за восточных холмов, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, но внизу, на вымощенной серым камнем площади, уже кипела жизнь — солдаты бегали, строились, отрабатывали удары деревянными мечами. И над всем этим хаосом возвышалась одна фигура, которую Элиана научилась узнавать среди сотни других. Фигура в полных доспехах, с тяжёлым шлемом, скрывавшим лицо, с плащом цвета запёкшейся крови за плечами.