Татьяна Николаева – Больше, чем верность (страница 2)

Сколько времени он провёл в туннеле — час, два, всю ночь, — он не знал. Он потерял счёт времени на второй минуте, когда дыхание стало рваным и хриплым, а в груди зажглась острая, колющая боль, будто кто-то вогнал туда раскалённый прут. Он падал несколько раз — сначала на колени, потом на четвереньки, потом просто плашмя, лицом в холодную землю, и лежал, собираясь с силами, слушая, как кровь стучит в висках. Но каждый раз он поднимался — потому что бабушка сказала бежать, а бабушка не врала никогда.

А потом туннель кончился.

Мальчик вывалился из расщелины в лесу как пробка из бутылки — на мокрую от росы траву, под холодные, равнодушные звёзды. Он лежал на спине, широко раскинув руки, и смотрел в небо, которое казалось таким далёким и чужим, будто он никогда раньше его не видел. Дышал он рвано, со свистом, каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие забыли, как это делается. Руки и колени были в крови, рубаха превратилась в лохмотья, на правой ноге не хватало половины ногтя — должно быть, зацепился за камень и оторвал его, даже не заметив.

Он поднял голову и посмотрел назад.

Деревня горела.

Он увидел её сквозь деревья — всю, целиком, от края до края, от бабушкиного дома на холме до колодца в низине. Огонь взлетал к небу, разрывая ночь на оранжевые клочья, и казалось, что само небо заболело проказой — багровой, пульсирующей, живой. Там, где был его дом — где он родился, где умерла мама, где пахло пирогами и мятой, где бабушка читала ему сказки перед сном, — теперь был факел, который освещал всё вокруг безжалостным, насмешливым светом. И среди этого пламени — ни одного знакомого голоса, ни одного крика о помощи, только треск и шипение, и запах — сладкий, тошнотворный запах палёного мяса, который ветер доносил до него даже на таком расстоянии.

Мальчик сидел в траве, съёжившись в маленький, грязный, перепачканный сажей и кровью комок, и смотрел, как сгорает вся его жизнь — всё, что он знал, всех, кого любил. Он смотрел долго. Может, час. Может, всю ночь. Он перестал чувствовать холод и боль, он перестал чувствовать себя — только смотрел, как красные языки лижут чёрное небо, и думал о том, что бабушка не придёт за ним. Бабушка осталась там, в огне. Бабушка отдала свою жизнь, чтобы он успел убежать.

Он не плакал.

Слёз не было — будто все они выгорели вместе с деревней, высохли в том жарком, страшном воздухе, которым он дышал последние часы. Вместо слёз в груди была пустота — огромная, чёрная, как тот туннель, холодная, как утренняя земля под босыми ногами. Но где-то на дне этой пустоты, в самом её центре, тлел один маленький уголёк. Не доброты. Не прощения. Не надежды. Нет. Уголёк был колючим и горячим, и назывался он — злость. Злость на тех, кто пришёл ночью с факелами и мечами. Злость на тех, кто заплатил им. Злость на себя за то, что он маленький, слабый, что не может ничего сделать, только сидеть в траве и смотреть, как горит его прошлое.

— Я запомню, — прошептал он в пустоту, и голос его был чужим, хриплым, будто говорил не пятилетний мальчик, а старик, который видел слишком много смертей. — Я запомню всё. Каждое лицо. Каждый звук. Каждый запах. И я вернусь. Когда вырасту — я вернусь и найду каждого из вас. Даже если для этого мне придётся пройти сквозь огонь, сквозь воду, сквозь сам ад, я найду вас и спрошу: почему? А потом сделаю то же, что вы сделали с моей бабушкой.

Он не знал, куда идти. Бабушка говорила про запад и про короля — что король Фейлорда ещё не предатель, что он справедлив и не даст в обиду сироту. Но мальчик был слишком маленьким, чтобы понимать дороги и направления, и он просто пошёл туда, куда не тянуло дымом — в противоположную сторону от огня, в густую, холодную темноту леса. Он шёл босиком по острым шишкам и сосновым иголкам, шёл сквозь папоротники, которые хлестали его по голым ногам, шёл, пока не кончились силы.

Он шёл, пока не упал.

***

Король Лео Фейлорд охотился этой ночью — вернее, не охотился, а искал. Ему донесли, что лорд Виктор Де Монтар готовит что-то на северной границе, что-то кровавое и масштабное, и король хотел увидеть всё своими глазами, не веря до конца доносам своих лазутчиков. Он взял только двоих верных людей — старых друзей, которые не продадут за золото, — и выехал тайно, без свиты, без фанфар, в простом плаще с низко надвинутым капюшоном. Когда они увидели зарево над лесом, король побледнел — не от страха, от ярости, — и пришпорил коня.

Но они опоздали. Деревня догорала. Люди Виктора уже ушли — остались только чёрные остовы домов, дымящиеся головешки и запах, от которого хотелось блевать. Король спешился, прошёлся по пепелищу, но не нашёл ни одного живого — ни человека, ни собаки, ни даже курицы. Всё было вырезано и сожжено с жестокостью, которая говорила об одном: это не набег, не грабёж, это казнь. Казнь целого рода.

И тогда он услышал звук — тихий, надрывный, похожий на писк раненого зверька, который забился в угол и ждёт смерти. Звук шёл со стороны леса, от королевского тракта. Король пошёл на него, и через сотню шагов нашёл мальчика — он лежал ничком у обочины, лицом в землю, руки раскинуты в стороны, как у распятого Христа на старых фресках.

Мальчик не шевелился. Король сначала подумал — мёртв. Такое бывает — раненые добираются до дороги и умирают в двух шагах от спасения. Лео опустился на колени, перевернул ребёнка на спину — и увидел глаза. Синие. Пронзительно-синие, как небо после долгой грозы, когда тучи расходятся и открывается бесконечная, чистая глубина. И живые — живые, внимательные, взрослые не по годам.

— Ты оттуда? — спросил король, кивнув в сторону дыма, который всё ещё поднимался над лесом, чёрный и жирный, как траурная лента.

Мальчик кивнул. Говорить он, кажется, не мог — губы пересохли, потрескались до крови, и когда он попытался открыть рот, из уголка губ потекла тонкая струйка.

— Как тебя зовут? — спросил Лео, достав флягу с водой и осторожно поднося к губам ребёнка.

Мальчик сделал глоток — маленький, осторожный, будто боялся, что вода исчезнет, если выпьет слишком много. Он вытер губы тыльной стороной ладони — грязной, в ссадинах и запёкшейся крови, — и посмотрел на короля долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было что-то такое, от чего у взрослого мужчины, который видел войны, голод и смерть, защипало в носу.

Он открыл рот, чтобы назвать своё имя — то, которое дала ему мать, то, которое шептала бабушка на ночь, то, которое было вырезано на деревянной табличке над дверью их дома, дома, который теперь превратился в пепел. Но вдруг он понял — если он скажет своё имя, его найдут. Те, кто пришёл с факелами. Те, кто убил бабушку. Те, кто заплатил за это золото. Они ищут выживших — всегда ищут, потому что выжившие помнят, а память опаснее любого меча. Если он назовёт своё имя, он умрёт. Сегодня. Завтра. Через неделю. Но умрёт. А он не хотел умирать. Не потому, что боялся смерти — после этой ночи он не боялся ничего. А потому, что обещал бабушке: он будет тем, кто запомнит.

— Никак, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем можно было ожидать от пятилетнего ребёнка. — Меня теперь никак. Имени нет. Рода нет. Дома нет. Всё сгорело.

Король смотрел на него долгую минуту — может, две, может, три. Он видел перед собой не просто сироту, не просто ребёнка из сожжённой деревни. Он видел Хранителя — древнюю кровь, которая текла в жилах этого мальчика, и понимал, что сейчас принимает решение, которое изменит всё. Лорд Виктор и его хозяин будут искать этого ребёнка — будут перерывать землю, чтобы найти его и уничтожить. Если король заберёт мальчика к себе, он объявит войну. Но если оставит здесь — ребёнок умрёт.

— Я забираю тебя, — сказал Лео, снимая с себя плащ и укутывая мальчика в тёплую, пахнущую конским потом и кожей ткань. — Ты будешь жить в замке. Будешь есть три раза в день. Будешь учиться читать, писать, держать меч. А когда вырастешь — я дам тебе место. Не на побегушках. Настоящее.

Мальчик спросил не «почему», не «зачем» — он посмотрел на свои обожжённые руки, на содранные колени, на грязные, окровавленные ступни, а потом на короля, и спросил только одно:

— Чем?

— Чем захочешь, — ответил Лео. — Ты мне ничего не должен, слышишь? Ничего. Я просто не могу оставить тебя здесь, на этой проклятой дороге, чтобы ты умер от холода или чтобы тебя нашли те, кто придёт добивать раненых.

Мальчик подумал. Посмотрел на дым, который всё ещё поднимался над лесом. Потом снова на короля — в его глазах не было благодарности, не было надежды, не было ничего, кроме голой, холодной оценки. Он оценивал — может ли он доверять этому человеку, или этот тоже предаст, как те, кто пришёл ночью?

— У вас есть дети? — спросил он.

— Дочь, — ответил король. — Элиана. Ей три года. Она сейчас в замке, спит, и даже не знает, что в мире есть такие ночи, как эта.

— Я буду защищать её, — сказал мальчик просто, как говорят о погоде или о том, что на завтрак будет каша. — Если вы меня возьмёте, я отдам ей свою жизнь. Не за еду. Не за крышу над головой. Потому что я должен кому-то отдать то, что не успел отдать бабушке.

Король хотел усмехнуться — пятилетний мальчик, грязный, раненый, обессилевший, рассуждает о том, что отдаст жизнь за трёхлетнюю принцессу. Но что-то в его голосе — эта детская серьёзность, этот взрослый взгляд, эти сжатые кулаки — заставило короля сдержать усмешку. Он понял, что этот ребёнок не лжёт. Он действительно отдаст жизнь. Не потому, что так надо. Потому что он уже потерял всё и теперь хватается за единственное, что может дать ему смысл — защиту того, кто ещё не знает горя.