Татьяна Никандрова – Не пара (страница 6)
— К сожалению, из жизни, — Рокоссовский издает скорбный вздох. — Мне доводилось встречать очень много реальных подтверждений этого стереотипа. Но вы, к счастью, его живое опровержение.
— Поверьте, таких опровержений в одной только Москве тысячи, — авторитетно заявляю я.
— Когда это говорите вы, я охотно верю.
Его интонации и заинтересованный взгляд подкупают, поэтому я не могу не улыбнуться в ответ:
— А вы производите впечатление очень хитрого человека, Максим Андреевич.
— Смотря, что считать хитростью, — он лукаво щурится, почесывая бровь.
— Вот даже этот ваш ответ прозвучал хитро, — хмыкаю я.
— Я политик, Ева, — он слегка разводит руками. — Без капли хитрости в моей профессии никуда.
— Вы с детства мечтали о карьере политика? — во мне просыпается естественное любопытство.
— Нет, — посмеивается он. — В детстве я мечтал быть великим музыкантом.
— И что пошло не так?
— В какой-то момент стало ясно, что я не настолько талантлив, чтобы прокормиться одной лишь игрой на фортепиано.
— Печально.
— Да нет, — он мотает головой. — Я ни о чем не жалею. Думаю, как и вы.
— Ну я-то с детства знала, что буду журналисткой, — признаюсь я.
— Правда? — он недоверчиво изгибает бровь.
— Чистейшая. Уже в пятилетнем возрасте я брала интервью у своих игрушек.
Я не лукавлю. В детском альбоме до сих пор сохранились фотографии, на которых мои плюшевые львята и бегемотики рассажены в ряд на диване, а я стою подле них и протягиваю к их ртам расческу. Ну, якобы микрофон. Мама рассказывала, что я все время расспрашивала их о том, что они думают о ситуации на Востоке. Видимо, я услышала эту фразу по телевизору и неосознанно повторяла ее.
— Как здорово, — одобрительно тянет Рокоссовский. — Выходит, вы в профессии по призванию.
— Наверное, да, — поразмыслив, соглашаюсь я. — Но это вовсе не значит, что все аспекты профессии меня утраивают.
— О чем вы?
— В институтские годы я работала в газете, в сфере криминалистики. И это был жуткий опыт, — откровенничаю я. — Надо было делать материал о всяких ужасных событиях и при этом сохранять хладнокровие. А у меня это просто не получалось. Помню, был такой случай: утро, ежедневная летучка, и в кабинет влетает довольный начальник со словами: «Ура, свежий материал! Авария! Пять трупов! Едем!» Я понимаю, что к этому, возможно, надо относиться как-то иначе, более философски, но у меня каждый раз сердце кровью обливалось…
— И долго вы там работали? — сочувственно интересуется Рокоссовский.
— Больше года. А уволилась после того, как мне велели поехать к семье, у которой произошел какой-то несчастный случай с ребенком, — я покусываю губы, все еще испытывая легкий мандраж от этих воспоминаний. — В общем, девочка умерла, а мне надо было в тот же день ехать к ее родителям и выяснять подробности смерти. Я отказалась. Просто не смогла, понимаете? Там в семье горе, и тут я со своими расспросами… Короче, написала заявление об увольнении и ушла. Решила не убивать в себе человека.
Максим Андреевич не спешит с ответом. Молча рассматривает мое лицо. В его взгляде, помимо заинтересованности, проступает что-то новое, трудно считываемое, но очень болезненное… Осмысление? Сострадание? Отчаяние?
Такое ощущение, будто он не просто понимает драму, о которой я говорю, но и проживает ее на глубинном уровне. Каждой клеточкой существа, каждой фиброй души…
— Максим Андреевич, вот вы где, — в наше пространство вторгается улыбающаяся девушка и разрушает магию момента. — А я хотела вас на танец пригласить. Не откажете?
Симпатичная, ухоженная, в дизайнерском платье и с хорошей осанкой — девушка производит впечатление этакой современной знати. Интересно, кем она приходится Рокоссовскому? Судя по тому, как уверенно она подхватила его под руку, они, как минимум, очень хорошие знакомые…
— Конечно, Есения Сергеевна, как я могу вам отказать? — отзывается мужчина. — Кстати, вы знакомы с Евой Витальевной? Она журналистка.
— Лично не знакомы, но я слышала ваше сегодняшнее выступление, — она направляет на меня взгляд. — Вы большая молодец!
— Спасибо, — изображаю вежливую улыбку.
— Надеюсь, вы не будете возражать, если я украду Максима Андреевича ненадолго? — она по-хозяйски поглаживает его по плечу. — Уж очень люблю эту песню!
— Ну разумеется, танцуйте. Я как раз хотела немного подышать воздухом.
Рокоссовский и его спутница удаляются, а я несколько секунд смотрю им вслед. Он — высокий, статный, широкоплечий. Она — хрупкая, изящная, явно влюбленная в него…
Коротко трясу головой, сбрасывая внезапно навалившийся морок.
В реальной жизни принцы не влюбляются в золушек. Это все глупые детские сказки, и взрослым девочкам в них верить не комильфо.
Глава 8. Ева
Поднимаюсь на этаж выше. Там расположен балкон, с которого открывается потрясающий вид на вечернюю столицу. Сразу вспоминаются слова старой популярной песни: Москва действительно никогда не спит. Пульсирует в бешеном ритме, бьет в глаза ярким светом, мерцает разноцветными огнями.
Я живу в столице уже почти восемь лет, но до сих пор не привыкла к ее масштабам, разноголосью и энергетике. Порой бывает, иду мимо гигантского светодиодного экрана, на котором показывается какая-то реклама, и замираю в приступе восторга. Как и любая другая провинциалка, я очень остро реагирую на столь эффектные проявления урбанизации. Вот казалось бы: просто очень большой неоновый стенд. А у меня при взгляде на него дух захватывает.
Интересно, это когда-нибудь пройдет? Или я всегда буду ходить по Москве с расширенными от восхищения глазами?
Посмеиваюсь сама над собой и, опустив голову, прокатываюсь взглядом по роскошному платью, в котором мне выпала честь блеснуть. По правде говоря, этот наряд — часть рекламной интеграции с одним российским брендом одежды. С них — платье, с меня — пост в социальной сети с отметкой их аккаунта.
Раньше я бы ни за что не поверила, что такое возможно, но теперь, когда я хозяйка крупного блога с активной женской аудиторией, представители популярных брендов сами приходят ко мне и предлагают посотрудничать. Скажите, звучит как сказка? Я о подобном, если честно, и мечтать не могла. Особенно в контексте того, в какой нищете и ограниченности прошло мое детство.
Я родом из небольшого села под Самарой. Простого русского села, коих в нашей стране тысячи. Отец много пил, да и вообще рано ушел из семьи. Правда недалеко — в соседний дом. К нашей соседке тете Маше, которая за год до этого похоронила своего третьего по счету сожителя.
Мама за отношения с мужем-алкоголиком не держалась и с легкой душой отпустила его навстречу новой любви. Однако в финансовом плане ей было туго: приходилось работать на двух работах, чтобы прокормить, одеть и выучить меня и сестру.
От отца толку не было. Деньгами он не помогал и медленно спивался прямо у нас на глазах. Я до сих пор помню жгучее чувство стыда, пронзающее меня каждый раз, когда папа в состоянии дичайшего алкогольного опьянения валялся где-нибудь на улице. Ведь таким его видела не только я, но и мои одноклассники.
Первое время я пыталась его поднять, дотащить до дома, как-то вразумить… А потом, когда эта ситуация стала повторяться из раза в раз, поняла, что бесполезно. Невозможно спасти человека против его воли. И тогда я избрала другую тактику: когда видела отца, облюбовавшего очередную лужу, просто делала покерфейс и проходила мимо. Так, будто я его не знаю.
Мне было четырнадцать лет. Я прекрасно осознавала ненормальность происходящего. И это осознание стало первым свинцовым осколком, ранившим мое впечатлительное детское сердце.
Шумно выдохнув, выпускаю в воздух облачко пара и чувствую, что озябла. Пальто, накинутое на плечи, спасало от мартовского холода, лишь первые несколько минут.
Пора возвращаться обратно в зал, натягивать вежливую улыбку и быть милой.
Толкаю массивную стеклянную дверь и выхожу в коридор. Длинный подол платья так и норовит зацепиться за какой-нибудь угол, но я предусмотрительно придерживаю его руками. Не хотелось бы испортить такой шикарный наряд в первый же вечер.
Осторожно спускаюсь вниз по лестнице, когда периферическое зрение улавливает какое-то движение слева. Слегка поворачиваю голову и вижу Рокоссовского. Очевидно, он уже потанцевал со своей Есенией и в одиночестве поднимается наверх.
Мы оба находимся в движении, поэтому неловкой переброски формальными фразами можно избежать. Слегка вздергиваю уголки губ, намереваясь как ни в чем не бывало пройти мимо, когда внезапно все идет наперекосяк.
Носок моей туфли цепляется за треклятый подол платья, и я не успеваю вовремя выставить вперед ногу для шага. В результате вес тела стремительно уносится вперед, но опоры не находит.
Я лечу вниз и, чтобы хоть как-то смягчить падение, хватаюсь за первое, что попадается под руку, — за штаны Рокоссовского. Моя ладонь соскальзывает по ткани его пиджака, а затем цепляется за ремень брюк и за то, что находится чуть ниже него…
Чудом затормозив, я буквально висну на мужской ширинке.
А еще через мгновенье с ужасом осознаю, что натворила, и в панике одергиваю руку, как от кипятка.
— Господи, простите… — лепечу я, пытаясь подняться с колен. — Я схватила вас за… За…