Татьяна Никандрова – Не пара (страница 44)
— Пошли, — к моему ужасу, ее губы растягиваются в снисходительной улыбке. — Этот вечер и впрямь изжил себя.
Театральным жестом Маркова поправляет локоны и вслед за своим кучерявым приятелем устремляется прочь. Сделав пару шагов, она притормаживает и, словно вспомнив о моем присутствии, оглядывается:
— До свидания, Максим.
— До свидания, Ева, — не своим голосом хриплю я.
— Вы бы водички попили, — роняет насмешливо. — А то бледный какой-то.
Бросив эту язвительную фразу, она разворачивается и, подхватив кучерявого под руку, невозмутимо продолжает путь.
А стою на месте и, в яростном бессилии скрежеща зубами, смотрю ей вслед.
Глава 49. Максим
Настроение с невероятного максимума скатилось в жесткий минимум. Даже на пластиковые улыбки сил не хватает. Хочется пить, материться и проклинать. Не Еву, конечно. Себя.
Ну как я мог быть таким трусом? Ведь в глубине души всегда знал, что она особенная. Не такая, как все. Что в ней не только ум и внешность, но еще и сердце… Огромное чистое сердце, от соприкосновения с которым тают даже мои многолетние ледники.
Однако страх шагнуть в новое, яркое, неизвестное сковал меня по рукам и ногам. И вот я здесь, в привычном, безопасном и безрадостном. Пашу как лошадь, строю карьеру, общаюсь с женщиной, которую не хочу.
Мне не плохо. Мне просто никак. Не жизнь, а существование. Зачем? Для чего? Черт его знает.
Порой я воспринимаю свой отказ от истинных чувств как жертву в память об Оле. А потом вдруг задаюсь вопросом: а нужны ли ей эти мои жертвы? Хочет ли она, чтобы я носил вечный траур души? Или это исключительно моя прихоть?
Если немного порассуждать и представить обратную ситуацию, где я умер, а Оля выжила, то, наверное, я бы не горел желанием десятилетиями наблюдать ее боль. Я бы хотел, чтобы она начала с чистого листа. Оправилась, нашла в себе силы жить дальше, возможно, даже вышла бы замуж…
Когда я был молод, любовь воспринималась как чувство, полное собственнических инстинктов. Мне, мое, мне. Но в последнее время я понимаю, что истинная любовь вовсе не про обладание и не про подчинение. Она про отдачу, про искреннее пожелание счастья другому человеку, про умение отпускать, если так будет лучше.
Странно, что я не осознавал этого раньше. Мне было так уютно в темнице своих предрассудков, что я и помыслить не мог о том, чтобы высунуть голову на свет.
А потом появилась Ева и вытащила меня наружу. Не спрашивая, не слушая сомнений, игнорируя возражения. С ней я хлебнул свободы. Запретной, пьянящей, обжигающей…
Она ушла, и жизнь вернулась на круги своя. Все вокруг удобно и вроде как правильно. Но мне почему-то душно, тяжело и совершенно нечем дышать.
— Поехали домой? — снова предлагает Есения, когда я возвращаюсь за стол.
— Поехали, — киваю я, утомленно потирая веки.
Прощаемся с присутствующими. Забираем из гардероба верхнюю одежду и, облачившись в нее, выходим на свежий воздух.
До квартиры Есении едем молча. Я плаваю в своих мрачных гнетущих мыслях, а она не порывается завязать разговор. Сложив руки на коленях, отстраненно смотрит в окно.
Машина притормаживает у подъезда, и мы по очереди выползаем наружу. Есения не просит меня подняться, я сам иду. Потому что должен проводить ее до квартиры. Это часть негласного соглашения. Я дал слово и отыгрываю свою роль. Несмотря на острое нежелание. Несмотря на вьюгу, что завывает внутри.
Короткий приветственный кивок консьержу, лифтовая кабина, пара минут неуютной тишины — и вот мы в ее квартире. Еся разувается, вешает пальто на плечики. Я тоже скидываю ботинки и спешу в ванную. Официально — для того, чтобы помыть руки. Фактически — для того, чтобы еще несколько минут побыть наедине с собой.
Тщательно намыливаю ладони и бросаю взгляд в зеркало. Твою мать, как я постарел. И дело вовсе не в морщинках и не в седине, пробивающейся на висках. Дело во взгляде: он пустой и безжизненный. Там давно уже ничего не горит.
И даже, сука, не тлеет…
Вытираю руки полотенцем и бреду в гостиную. Еся стоит подле стола и зачем-то переставляет с места на место маленькие фарфоровые фигурки.
— Ты ведь меня не любишь, да? — в ее голосе нет надрыва и драмы. Только непоколебимая тихая уверенность. — И не полюбишь уже.
Это настолько точное описание того, что творится у меня внутри, что банально не хватает духу возразить или поспорить. Зачем приукрашивать действительность ложью, если и так все ясно? Театральная игра имеет смысл только тогда, когда кто-то в нее верит, а в противном случае это превращается в никому не нужный фарс.
— Прости, Есь… — произношу на выдохе.
Не знаю, что еще добавить. Любые слова кажутся лишними и неуместными.
— Так бывает, — она усмехается, продолжая лавировать фигурками. — Мы выбираем, нас выбирают… Как часто это не совпадает.
— Мне жаль, что так вышло.
— Мне тоже, — она наконец поднимает на меня глаза. Влажные от зарождающихся слез. — Ты хороший человек, Максим. Умный, добрый, честный… Поэтому я в тебя и влюбилась. Поэтому так отчаянно хотела быть с тобой.
— Ты тоже очень хорошая, но…
— Но этого недостаточно, да? — подхватывает на полуслове. — Я понимаю. Я все понимаю, Максим. И поэтому скажу папе, что сама инициировала наше расставание. Мол, наскучило, надоело, разлюбила…
— Я бы не посмел тебя об этом просить.
— Я знаю, — кивает. — Ты же благородный.
Какое-то время молчим. Есения утирает с щеки влажную дорожку, а я прячу руки в карманы брюк.
— Надеюсь, ты будешь счастлива.
— Буду. Не сомневайся, — натягивает печальную улыбку. — А теперь уходи. Мне надо побыть одной.
Адресую ей прощальный взгляд и устремляюсь прочь из квартиры. Я благодарен Есении за честность. За то, что не захотела жить в путах обмана, мучая меня и себя. Это смело и заслуживает уважения. И мне, несомненно, стоит последовать ее примеру.
Жизнь имеет ценность только тогда, когда в ней есть то, за что бороться, к чему стремиться и по чему тосковать. Эмоции делают нас настоящими, а импульсивность поступков лишний раз подсвечивает нашу природную сущность.
Мы люди. И мы все хотим любви. Иррациональной, безрассудной, полной ярких взлетов и оглушительных падений.
Без понятия, что за жизнь сейчас у Евы. Чем она дышит, о чем думает, кому желает «сладких снов» на ночь. Возможно, у нее отношения с тем кучерявым мальцом. Возможно, они просто друзья. Я ничего о ней не знаю, но в скором времени обязательно исправлю ситуацию.
Чего бы мне это ни стоило.
Глава 50. Максим
Названиваю Еве третий час. Безуспешно. Абонент не абонент.
С разочарованием кошусь на сжатую в руке трубку и утомленно вздыхаю. Какого черта, а? Почему она не отвечает? Потеряла телефон? Разрядился? Или просто добавила меня в черный список?
Не удивлюсь, если это и впрямь так. В последнюю нашу встречу Ева не выражала на малейшей заинтересованности в разговоре со мной. В общем-то, ожидаемо, но при этом все равно бесит.
Вызов в очередной раз обрывается, и я кидаю взгляд на часы. Время девятый час. Поздновато для внезапных визитов. Но, с другой стороны, целая ночь неопределенности видится мне куда худшей перспективой. Придется пренебречь приличиями и рискнуть. Словно мне снова двадцать.
Поднимаюсь с дивана и медленным шагом подхожу к комоду. Затаив дыхание и прислушиваясь к глубинным ощущениям, распахиваю выдвижной ящик и прилипаю взглядом к выцветшей от времени фотографии.
На ней я и Оля. Стоим в обнимку на фоне белокаменной статуи Будды. На мне — светлая льняная рубашка и брюки в тон, на ней — голубое шифоновое платье, облегающее едва округлившийся живот. Улыбающиеся, довольные.
Господи, как же давно это было…
Минувшие десять лет я регулярно смотрел на наш совместный снимок и ощущал тоску, которая стальными когтями драла мне сердце. Это чувство было удобным, привычным, заученным наизусть. Я зафиксировал боль как естественную реакцию на воспоминания о прошлом и отринул все иные эмоции. Дал самому себе клятву, что непременно буду страдать.
Мне казалось, что только так правильно. Только так честно.
Однако сейчас я гляжу на фотографию многолетней давности и не чувствую ничего, кроме доброй светлой грусти. Наш с Олей брак был замечательным, мы правда были счастливы, но то время безвозвратно ушло. Оли нет. И будущего у нее тоже нет, как бы прискорбно это ни звучало.
А я есть. Я живой. Дышу, хожу по земле, злюсь, улыбаюсь, читаю книги, смотрю людям в глаза, мучаюсь мигренями, испытываю сексуальное влечение, смеюсь, печалюсь. В моих венах течет теплая кровь, и сердце неистово бьется. И это ключевая разница между мной и Олей: ей уже все равно, а мне, увы, нет.
Обхватываю пальцами потрепанный глянец и подношу его ближе к лицу. Вздыхаю. Морщусь, ощущая на языке терпкую горечь утраты. Она никогда не исчезнет и не отпустит до конца, но позволять ей и дальше властвовать над моей жизнью я больше не хочу.
По-прежнему сжимая в руках снимок, иду в зал и открываю дверцу застекленного шкафа. Извлекаю оттуда фотоальбом и, отыскав нужную страницу, возвращаю наш с Олей снимок на законное место, к другим фотографиям. Туда, откуда десять лет назад я его вытащил.
Воспоминания должны быть среди воспоминаний, не так ли?
Затем кладу альбом обратно на полку и, закрыв шкаф, покидаю квартиру. Кивнув консьержке, выхожу на вечернюю прохладу, делаю глубокий жадный вдох и ныряю на заднее сидение поджидающего меня автомобиля.