Татьяна Никандрова – Не пара (страница 46)
— А тебе какое дело?
— А давай ты попробуешь отвечать на мои вопросы утвердительными предложениями, а не вопросительными.
— А давай без давай! — вспыхиваю я.
Возможно, я веду себя чересчур истерично и по-детски. Возможно, перегибаю палку. Но во мне бушует так много противоречивых эмоций, что я просто не могу взять их под контроль. Они гейзером прорываются из нутра. Оседают на щеках пульсирующим румянцем и провоцируют непроизвольную дрожь.
— Ева, пожалуйста, — в голосе Максима проступает знакомая обезоруживающая нежность, — не отталкивай меня. Я пришел не просто так.
— Тогда скажи, зачем! — выпаливаю с экспрессией.
— Затем, что я люблю тебя, — отвечает просто.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но зародившаяся в мозгу фраза обрывается вместе со вдохом. Я забываю, как трезво мыслить, как дышать, как говорить… Вообще все забываю! Слова Рокоссовского настолько неожиданны… Я даже не до конца уверена, что он действительно их произнес. Вдруг мне померещилось? Слуховые галлюцинации — страшная штука…
— Что?.. — тяну срывающимся шепотом не в силах сказать это громче.
— Я люблю тебя, Ева, — повторяет Максим, делая шаг в мою сторону. — И мне жаль, что я так поздно это осознал.
Мысли мечутся, будто в лихорадке. Тщетно пытаюсь уловить самообладание, но меня переполняют чувства: радость, недоверие, шок, недоумение, восторг…
— А как же твоя покойная жена? — сиплю я. — Как же Есения Брюлова?
— Они в прошлом, — он делает еще один крошечный шаг, и дурманящий аромат его парфюма забивается в ноздри. — Мое настоящее — ты.
Носоглотку начинает нещадно щипать. Я не хочу плакать, не хочу казаться слабой, но непрошенные слезы самовольно наворачиваются на глаза.
Боже… Как же это глупо. Я ведь решила, что Рокоссовский мне никто. Что я перелистну страницу нашего романа и буду жить дальше. Без оглядки.
Но вон он снова здесь, и мое бедное сердце трепещет, как парус на ветру. По венам течет безудержное ликование, а где-то в области солнечного сплетения один за другим взрываются крошечные фейерверки.
Он любит меня. Любит!
И жизнь вновь наполняется красками. Снова хочется улыбаться, мечтать, творить… Потому что в этом мире только у любви поистине безграничная сила. Она может разрушить и причинить неимоверную боль, а может излечить и воскресить из пепла. Может подарить новый шанс и открыть второе дыхание. Стать опорой, лучом света, паззлом, который сделает человека абсолютно целым.
— Я… Я думала, что между нами все кончено… — лепечу я, смаргивая соленую влагу.
— Скажи мне, что еще не поздно, — Рокоссовский обхватывает мои щеки и с мольбой заглядывает в глаза. — Скажи, что я не опоздал.
— Я так и не смогла тебя забыть, — признаюсь, всхлипывая. — Ты чертов морок, Рокоссовский!
— Прости меня, моя девочка, — он притягивает меня к себе и покрывает частыми поцелуями лицо. — Прости, что сделал больно…
Суетливо обвиваю его руками и прижимаюсь щекой к груди. Наверняка мои румяна испачкают его рубашку, но сейчас на это глубоко плевать.
Я так счастлива, что Максим здесь. Что он наконец-то прозрел. Понял, что наши отношения — не просто интрижка, вызванная буйством гормонов. Между нами все по-настоящему. Взаправду, понимаете? Такое не подделаешь и не сымитируешь. Ведь притягиваются не только наши тела, но и души…
Рот Рокоссовского находит мои дрожащие губы и впивается в них глубоким яростным поцелуем. Задыхаясь, впитываю вкус его кожи, скребу ногтями широкие плечи и глухо стону. Потому что он невероятный! Потому его прикосновения — самый сладкий наркотик!
— Мне так тебя не хватало… — шепчет Максим, гуляя руками по моему телу. — Я так тосковал!
— Я тоже, любимый, — перебираю меж пальцев его волосы. — Я тоже.
— Так что насчет кучерявого? — он сажает меня на подоконник, пристраивается между моих разведенных ног и с лукавым прищуром ловит взгляд. — Ты же знаешь, я жуткий собственник.
— Это мой оператор, — отмахиваюсь я. — Просто милый добрый мальчик.
Сгораю от нетерпения. Дымлюсь, синим пламенем полыхаю! Мне хочется поскорее закончить начатое. Сорвать с Максима рубашку, расстегнуть ремень его брюк и наполнить свое жаждущее женское нутро его мощной мужской энергией…
— Мальчик, который тебя хочет? — Рокоссовский, будто в издевку, медлит, удерживая мое лицо на расстоянии двух сантиметров от своего.
— Угомонись, ревнивец! — легонько ударяю его ладонью по плечу. — Я вообще-то тоже видела твои совместные выходы с Брюловой!
— Я не спал с ней, — отсекает он, не отрывая от меня жадного испытующего взора.
— Я тоже не спала с Митей, — сдаюсь, потому что сил на ожидание больше нет. — И даже не целовалась. Доволен?
Ответом мне служит новый поцелуй. Еще более страстный и порывистый, чем первый. Максим вжимает меня в оконное стекло, а правую руку запускает под ткань моей короткой шерстяной юбки. Его пальцы накрывают промежность поверх ткани и, слегка надавливая, принимаются массировать возбужденный клитор.
Господи! Как же хорошо!
Закрываю глаза и отдаюсь во власть приятных ощущений. Губы Рокоссовского плавят мою кожу. Руки доводят до исступления. Вкус слюны и аромат дыхания замедляют мыслительные процессы в мозгу. Я становлюсь податливой и мягкой, словно пластилин. Таю под его беспощадным натиском. Раскрываюсь ему навстречу, будто бутон распустившейся розы…
Нащупываю пальцами пряжку его ремня и дергаю ее на себя. Прелюдия — это, конечно, прекрасно, но только не тогда, когда мечтала о мужчине месяцами напролет. Не тогда, когда кончала во сне от эротических видений с его участием, и не тогда, когда почти полгода воздерживалась от секса.
Уловив мою неозвученную потребность, Максим стягивает с меня трусы с колготками, а я тем временем приспускаю его боксеры. Входит в меня быстро и напористо, единым толчком разрушая все незримые преграды.
Ахаю. Прогибаюсь в спине. Превращаюсь в оголенный нерв.
Рокоссовский наращивает темп и амплитуду, упираясь в мой лоб своим, горячим и влажным. Тяжело дыша, мы занимаемся любовью и смотрим друг другу в глаза. Пристально, почти не моргая. И в этом есть какой-то особый, необъяснимый кайф, ведь между нами устанавливается не только физический, но и эмоциональный контакт.
Секс-мечта. Секс-безумие. Секс-обещание.
Максим не произносит ни слова, но я знаю, что он все для себя решил и отныне не пойдет на попятную. Мы с ним будем вместе. До гребаного логического конца.
Финальный толчок — и бурный оргазм рассыпает меня на крошечные огненные искры. Бьюсь затылком о стекло, которое наверняка запотело, сдавливаю коленями бедра Рокоссовского и, срывая горло, кричу о том, что люблю его.
До боли.
До хрипоты.
До предательской дрожи в ногах.
Секундой позже он изливается мне на живот, а затем прижимает меня к себе и зарывается носом мне в волосы. Так непринужденно и естественно, будто не было всех этих месяцев, будто мы и не расставались никогда…
Обнимаемся и молчим, в тишине проживая миг пикового, бесконечно острого счастья.
Эпилог. Максим
Меряю коридор шагами. Он узкий и продолговатый. Три в ширину, в длину все тридцать. Я уже устал от монотонно повторяющихся действий, но только они помогают мне держать волнение под контролем и сохранять относительное спокойствие.
Очередной вскрик, доносящийся из палаты, заставляет меня вздрогнуть. Сжимаю руки в кулаки и снова кидаю взволнованный взгляд на часы.
Черт возьми, ну почему так долго? Это в порядке вещей или что-то пошло не по плану?
Из палаты показывается акушерка, и я сломя голову несусь к ней:
— Как там моя жена? Ей плохо?
— Само собой. Рожает же, — усмехается женщина. Затем проходится по мне оценивающим взором, понимает, что я не настроен на юмор, и уже серьезней добавляет. — Успокоитесь, Максим Андреич. Нормально все. Совсем скоро разродится.
Судорожно киваю и выдыхаю, освобождая легкие от застоявшегося воздуха. Ева просила не паниковать, но я все равно жутко нервничаю. Как на иголках весь.
И зачем только она выгнала меня из палаты в самый ответственный момент? Уж лучше бы я был с ней рядом все время. От начала и до конца. Держал за руку, гладил по волосам, оказывал моральную поддержку…
За стенкой снова раздаются душераздирающие всхлипы. К горлу подкатывает першащий ком. Сглатываю и опять принимаюсь расхаживать туда-сюда по коридору. Иначе чокнусь же.
Ева издает финальный кряхтящий стон, который прерывается возгласом врача, а затем слуха касается какой-то новый незнакомый звук… Громкий, надрывный, но, несомненно, приятный и правильный, как само естество природы…
Детский плач.
Подрываюсь к двери, и в этот самый миг на пороге снова появляется акушерка:
— Пойдемте, папочка. Дочка родилась.
Ошеломленно перешагиваю порог и оказываюсь в помещении, где Ева только что произвела на свет новую жизнь.
Первый взгляд на нее, на мою любимую женщину. Уставшую, раскрасневшуюся, с прилипшими ко лбу волосами, но по-прежнему самую красивую.