Татьяна Никандрова – Не пара (страница 47)

Она перехватывает мое внимание и слабо улыбается. А я улыбаюсь в ответ. Это мгновение — квинтэссенция любви между мужчиной и женщиной. Ее суть и первооснова. Две души, соединившись, дали начало новому, живому и бесконечно прекрасному…

Опускаю внимание чуть ниже, и сердце щемит от внезапно нахлынувшей нежности. Дочка. Невероятно крошечная, невинная, с едва заметным пушком на голове… Она лежит на Евиной груди и умилительно кряхтит.

Подхожу ближе. Ощущение волшебства не покидает. Так удивительно: мы были вдвоем, а теперь нас трое. Мои девочки. Моя семья. Самые родные и любимые люди.

— Ну как ты, милая? — интересуюсь хрипло, поглаживая Еву по плечу.

— Хорошо, — отзывается она. — Я очень счастлива, Максим.

— Я тоже.

Наклоняюсь и целую ее в губы. Их вкус все такой же, как и два года назад: пряный, сладкий, вызывающий безудержную волну эмоций…

— Ну что, Максим Андреевич, пуповину перерезать будете? — обращается ко мне врач. — Пора уже.

— Да, — киваю. — Хорошо.

Вообще-то я далек от медицины, но с мы с Евой договорились о партнерских родах. На схватках я держал ее за руку, а теперь настало время для финального действа. Я знаю, что в перерезании пуповины нет ничего страшного, но, несмотря на это, все равно волнуюсь. Ведь прежде никогда ничего подобного не делал.

Мне вручают хирургические ножницы, и я подношу их к тому месту, которое указал врач. Короткое движение — и физическая связь Евы с нашей малышкой обрывается. Первый этап сепарации пройден. Теперь дочери предстоит познавать мир своими рецепторами: глазами, ушами, кожей…

— Ну что, дадим папочке подержать дочурку? — ловким движением акушерка подхватывает на руки младенца, оборачивает его пеленкой и протягивает мне.

— Возьми, Максим, — поддерживает Ева, улыбаясь и утирая влажные от слез щеки. — Она такая необыкновенная…

Протягиваю руки и прижимаю кряхтящий комочек к себе. Тепло ребенка обжигает пальцы, и по телу пробегается эндорфиновая рябь. Раньше я думал, будто знаю, что такое счастье, но на самом деле нет, не знал. Счастье стало осязаемым лишь сейчас, в эту секунду. У него маленькие ножки, миниатюрный носик и пронзающий душу взгляд.

— О боже, — сиплю я, завороженно глядя на дочь. — Как ты на меня похожа…

— Ты тоже заметил, да? — смеется Ева.

Я не знаю, как это возможно. Ведь она только-только родилась. На круглом личике явственно видна отечность, да и цвет кожи кажется чересчур насыщенным…

Однако, невзирая на особенности, связанные с пережитым стрессом рождения, я действительно смотрю на дочь, как в зеркало. Вижу в ней свои черты. Ощущаю нашу родственную связь на каком-то глубинном интуитивном уровне. Душой чувствую, что она моя.

Сердце учащенно трепещет, вместе с кровью перенося по телу тонны радости, а в уголках глаз копится соленая влага. В последний раз я плакал на похоронах. А теперь плачу при рождении. И мне кажется, это правильное завершение жизненного цикла.

— Мы оставим вас наедине ненадолго, — негромко сообщает врач. — Насладитесь моментом.

Медперсонал покидаем палату, и мы с Евой вновь переплетаемся влюбленными взглядами. Я так бесконечно благодарен ей, что впервые в жизни не могу облечь эмоции в слова. В груди тесно, в глазах жжет, а с губ не сходит блаженная улыбка.

— Спасибо тебе, любимая, — выдавливаю наконец. — Это лучший подарок за всю мою жизнь.

— Обращайся, — в свойственной ей ироничной манере отвечает она.

Присаживаюсь на край кушетки и передаю ей дочь. Ева снова прикладывает малышку к груди и с умилением в голосе добавляет:

— Назовем ее Валентиной? Пожа-а-алуйста. Я знаю, тебе не очень нравится это имя, но…

— Назовем, — не дожидаясь объяснений, киваю я. — Ты родила мне дочь. Отныне я во всем с тобой солидарен.

Ева снова смеется, а я откровенной любуюсь ей, ее бесподобными голубыми глазами и изящной линией груди. Господи, как же ей идет материнство!

— Ответь только на один вопрос, — продолжаю я, — ты ведь хочешь назвать ее Валентиной в честь Терешковой?

— С чего ты взял? — Ева изображает удивление, но меня ей не провести.

За годы совместной жизни я слишком хорошо изучил эту женщину.

— С того, что ты не могла упустить такого шанса, — усмехаюсь.

Ева — феминистка до мозга костей. Я понял, принял и в какой-то степени даже разделяю это ее увлечение. Каждый раз, когда жена говорит о сильных исторических личностях женского пола, ее глаза решительно поблескивают, а в голосе появляется сталь. А тут, сами понимаете, первая в мире женщина-космонавт. Так что, зная Еву, я ждал чего-то подобного.

— Ладно-ладно, ты меня раскусил, — как бы нехотя признает она. — А еще в переводе с латыни Валентина означает крепкая, сильная, здоровая. Разве это не прекрасный посыл для будущего?

Здесь опять не поспоришь. Посыл и правда что надо.

— Значит, решено, — прижимаюсь губами ко лбу жены. — Рокоссовская Валентина Максимовна. Звучит?

— Еще как! — вдохновенно поддакивает Ева. — Прямо услада для ушей!

На несколько секунд прикрываю веки и ловлю себя на приятной мысли, что моя жизнь еще никогда не была такой яркой и наполненной. Как писал великий поэт, человеку, в сущности, надо мало. И я чертовский с ним согласен.

Дом, здоровье, любимая семья, мирное небо над головой. И такое важное умение прощать не только других, но и себя.