Татьяна Никандрова – Не пара (страница 42)

Вот Есения общается с каким-то репортером. Вот, широко улыбаясь, держит Максима за рукав пиджака и смотрит в камеру. Вот они, о чем-то переговариваясь, скрываются за поворотом.

Брюлова выглядит безоговорочно счастливой, а вот Максим… Даже не знаю. Пожалуй, он по обыкновению показательно спокоен. Держит эмоции в узде. На лице — благовидная маска, призванная развеивать все сомнения и домыслы на его счет.

Смотришь на Рокоссовского и думаешь, какой хладнокровный, сдержанный мужчина. И лишь немногие знают, что скрывается за этой ширмой. Какое пламя бушует у него в груди, каким он может быть импульсивным, порывистым, страстным…

Боже… Зачем я это все опять вспоминаю? Зачем вновь калечу душу, которая едва-едва зарубцевалась от нанесенных им ран?

Мы не общались чуть больше двух месяцев, и понемногу я вошла в привычную колею. Погрузилась в работу, набрала кучу проектов, вновь стала ходить в тренажерный зал. Мне казалось, что я в порядке, но стоило увидеть Рокоссовского в компании лучезарной Есении, как все мои моральные усилия пошли прахом.

Мне снова плохо. Я снова злюсь. Снова ощущаю себя преданной, униженной, несчастной…

Внезапная вибрация лежащего на столе телефона выдергивает меня из горестных мыслей. Смахиваю с щеки предательскую слезинку и, шмыгнув носом, беру в руки мобильник.

На экране горит надпись «Наталья Ивахино». Пару секунд я недоуменно хлопаю глазами, пытаясь припомнить, кто это. Озарение приходит внезапно. Ну, конечно! Как я могла забыть? Это же женщина из села в Ульяновской области! Я же сама дала ей свой номер телефона!

— Ева у аппарата, — прижимаю гаджет к щеке.

— Евочка, здравствуйте! Это Наташа Петрова из Ивахино, узнали?

— Узнала-узнала, — улыбаюсь. — Как у вас дела?

— Ой, Евочка, твоими стараниями все слава богу! Слава богу, милая! — радостно выдыхает женщина. — Устранили ту проклятую свалку! Полностью ликвидировали!

— Да вы что?! — изумляюсь я.

— Да! Сказали, большой человек за нас попросил. Уж не знаю, как тебе это удалось, но мы перед тобой вовек в долгу! Спасла ты нас, милая!

— Да бросьте, — когда меня так активно нахваливают, я всегда смущаюсь.

— И свалку убрали, и денег дали, — продолжает Наталья. — За… Как уже его? За моральный ущерб, представляешь?

— Ну это справедливо, — поддакиваю я, все еще пребывая в шоке.

— Дай бог тебе здоровья, Евочка! Мы тебя всей деревней ангелом величаем! Приезжай в гости, слышишь? В каждом доме тебе рады! Когда хочешь приезжай!

— Я… Я даже не знаю, — во мне так много эмоций, что язык заплетается. — Как-нибудь приеду!

— Приезжай обязательно! Мы ведь теперь процветаем. Тут даже дышится по-другому. Наконец-то запах травы, цветов в воздухе чувствуется.

— Как я рада за вас!

— Мы с мужем свиней решили завести, а Евстигнеевы корову вторую взяли!

— Молодцы! Хозяйство процветает?

— Не то слово! И все благодарю тебе, Евочка. И человеку тому большому. Ты уж, коли сможешь, наше спасибо ему передай! Никогда не забудем!

Еще несколько минут Наталья рассыпается в благодарностях, выбивая из меня очередную порцию слез, а затем мы с ней душевно прощаемся.

Отрываю от лица мобильник и какое-то время молча смотрю в одну точку. В ушах звенит тишина, а в сердце надсадно воет тоска по тому, что не сбылось, не случилось, не сталось… Совместное счастье с Максимом было моей самой большой мечтой, но, увы, так и не обернулось явью. И мне по-прежнему грустно. По-прежнему тяжело отпускать.

Ведь сдержал, зараза, слово. Не забыл. И я ведь даже не напоминала ему ни разу. Думала, не до того пока…

Черт бы побрал Рокоссовского и его врожденное благородство! Будь он моральным уродом и мудаком, забыть его было б куда проще! А так… Приходится лавировать на тонкой грани между обидой и восхищением, между пониманием невозможности нашего союза и иррациональным желанием, несмотря ни на что, принадлежать ему…

Глава 47. Максим

— Максим, ты готов? — Есения поправляет подол платья и вопросительно на меня косится.

— Да, — киваю, пряча мобильник в карман пальто. — Пойдем.

Она подхватывает меня под руку, и мы вместе устремляемся к лифту. Спускаемся на первый этаж и выходим на улицу.

В Москве властвует промозглая осень, но с небес уже потихоньку валит редкий седой снег. Он упускается на землю и тут же тает. Воздух пропитан студеным запахом надвигающейся зимы. Холодно, зябко и неуютно.

Водитель услужливо распахивает нам двери автомобиля, и мы с Есенией забираемся в теплый салон. Она что-то восторженно лепечет о живописной погоде, но я слушаю ее невнимательно, вполуха. Внимание рассеянно. Мысли совсем о другом.

Откидываю затылок на подголовник и закрываю глаза. Устал. Жутко хочется спать. Но впереди — очередной унылый вечер в компании сильных мира сего. Надо будет изображать вовлеченность и участвовать в разговорах, которые, по существу, совершенно неинтересны.

Я привык к социальным повинностям, это часть моей работы. Однако, когда недосып становится совсем невыносимым, нервы сдают и отчаянно хочется послать все к черту. Держусь исключительно на силе воли. Стискиваю зубы и терплю.

— Максим, ты не забыл, что на эти выходных мы собирались в гости к моим родителям? — снова подает голос Еся. — Папа очень нас ждет. Шашлыки собирается жарить.

— Хорошо, — отзываюсь безэмоционально. — Поедем.

— Я подумала, может, захватим с собой то французское вино, которое мы пили на приеме у Сарковского? Уверена, мама оценит его изысканный вкус.

— Давай.

Если честно, мне без разницы, что нести к Брюловым в качестве гостинца. В последнее время мне вообще на многое плевать. Например, на то, как я выгляжу, что ем и с кем провожу досуг. Эмоции притупились и сделались пресными, словно трава.

Не знаю, что со мной творится. В работе вроде все хорошо, да и на личную жизнь не жалуюсь. Однако с тех пор, как я обрубил связь с самой живой и с самой настоящей женщиной моей жизни, вокруг все как-то резко померкло. Сделалось тусклым, блеклым и невзрачным.

Мы с Марковой не общались около полугода, и за эти месяцы моя реальности из хаотичной и цветной превратилась в уравновешенную и черно-белую. Каждый новый день предсказуем, каждое действие спланировано, каждая мелочь пропитана рутинной обыденностью.

Возможно, в моем возрасте так и нужно жить: ровно, спокойно, без излишних потрясений. В конце концов, разве не этому я все эти годы стремился?

Поворачиваю голову и, чуть приоткрыв веки, выхватываю взглядом изящный профиль Есении. Она красивая. Может, не так ошеломляюще, как Ева, но при этом тоже радует глаз. Тонкий нос, густые брови, губы с гармоничной естественной припухлостью…

Интересно, смогу ли я когда-нибудь испытать к ней нечто большее, чем просто симпатия?

Отворачиваюсь к окну и негромко вздыхаю. Хреново, что я строю отношения с женщиной и задаюсь подобными вопросами. Кто-то бы наверняка посчитал, что это фиаско. Но лично я отношусь к данной проблеме по-философски.

Я эмоциональный калека. Человек, неспособный отвечать любовью на любовь. Мужчина, воздвигший свою тоску по прошлым отношениям на нерушимый пьедестал.

В этом смысле мое расставание с Евой вполне оправдано. Она заслуживает чего-то огромного, бесконечно искреннего, фееричного и на меньшее никогда не согласится. Ей это попросту не нужно.

А вот с Есенией совсем иной случай. Она, возможно, тоже достойна кого-то получше, но по каким-то необъяснимым причинам намертво вцепилась в меня. Много лет я не отвечал ей взаимностью и держал на расстоянии вытянутой руки, но она не отчаивалась. С надеждой смотрела в мою сторону и преданно ждала. Ждала, когда в моем сердце наконец наступит оттепель.

Оттепель, к слову, так и не наступила. Однако приоритеты поменялись. Короткий роман с Евой натолкнул меня на мысль, что быть любимым все же лучше, чем быть совсем одному. А в остальном Брюлов совершенно прав: я человек слова. Если взвалил на себя ответственность, то буду тащить ее до конца.

Подъезжаем к галерее и покидаем автомобиль. Есения сегодня на высоченных каблуках, поэтому двигается крайне медленно. Сбрасываю скорость, подстраиваясь под темп ее шагов, и придерживаю ее за талию.

— Ох, как скользко, — бормочет она, осторожно ступая по брусчатке. — Чувствуется, ночью неслабо подморозит.

— Угу, — киваю я, открывая перед ней дверь.

Привычное общество. Одинаковые люди. Сливающиеся в бесконечную вереницу лица.

Здороваюсь, улыбаюсь, жму протянутые руки. Заливаю в себя шампанское, но при этом совершенно не чувствую вкуса. Прячу за смехом зевки. Утомленно кошусь на часы, хотя и так прекрасно знаю, что до завершения вечера еще далеко.

Звон приборов. Мягкие белые салфетки. Изысканная еда. Соседи по столу рассыпаются в комплиментах. Сдержанно принимаю похвалу.

Удивительно, но даже купание в лучах славы может набить оскомину.

На сцену выходят многочисленные спикеры. Чествуют попечителей фонда, превозносят их заслуги, благодарят и признаются в безграничном уважении.

Если вы не знали, для баснословно богатых людей благотворительность — лишь один из способов потешить эго. Карьерные достижения уже не манят, любовь и обожание близких становятся обыденностью, а вот благотворительность — это та сфера, откуда можно черпать ресурс и вдохновение практически вечно. Ведь количество нуждающихся и страждущих поистине бесконечно.