Татьяна Никандрова – Не пара (страница 37)

И это не хорошо и не плохо. Это нормально. Так устроен мир. И каждый сам выбирает, во что ему верить и за что бороться.

Поэтому лично я не вижу никаких трудностей в том, что в политическом смысле мы с Рокоссовским время от времени находимся по разные стороны баррикад. Я ведь не анархистка и понимаю, что власть нужна. Без нее мы бы провалились в тотальный хаос.

Просто Максим должен делать работу, а я — свою.

— Спасибо, — я трусь щекой об его ладонь. — Я рада, что мы обсудили это на берегу. Для меня это правда важно.

— Для меня тоже. Потому что с каждым днем мои чувства к тебе все сильнее.

Сердце пропускает удар, а затем счастливо подпрыгивает к горлу. Нутро наполняется эйфорией, и на губах проступает радостная улыбка. Максим нечасто говорит о том, что у него на душе, поэтому для меня такого рода заявления вдвойне ценны.

— И что именно ты чувствуешь? — игриво интересуюсь я, положив руки ему на грудь.

— Страсть. Безумное влечение, — отвечает, обжигая дыханием ушную раковину. — Безотчетное желание видеть тебя, дышать тобой…

Рокоссовский продолжает ласкать мой слух своими негромкими трепетными признаниями, а я жадно впитываю каждое его слово. Наполняюсь высокими вибрациями, медленно схожу с ума от восторга, таю, будто весенний снег под ярким солнцем…

У меня кружится голова, на веки маленькими хрупкими ножками наступает нежность, а за спиной вырастают крылья. Белые, пушистые, как у ангела, который обрел вечный покой на небесах. Как же, черт возьми, прекрасно ощущать взаимность мужчины, который запал глубоко в сердце! Наверное, это лучшее, что может случиться с женщиной!

— Я люблю тебя, Максим, — выпаливаю я, повинуясь порыву.

Слова вылетают из меня легко, естественно, на коротком выдохе, словно пули из дула ружья. Потому что это правда. Потому что это именно то, что я сейчас чувствую.

Саморедактура и самоцензура, бесспорно, нужны, но иногда просто хочется быть честной. Не фильтровать и не оценивать. Стать прозрачной, как стекло, и показать то, что у тебя внутри.

Быть собой — это роскошь, и позволить ее себе мы можем только в присутствии тех, кто по-настоящему близок.

Секунда.

Одна, вторая, третья.

Мое пылкое признание растворяется в воздухе и сменяется тишиной, но ответной реакции так и не поступает. Ни слова, ни полувздоха — вообще ничего.

Мои глаза по-прежнему закрыты, а под ладонями, лежащими на плечах Максима, явственно ощущается напряжение. Колючее такое, едкое. Впивающееся в кожу, словно шипы. За считанные мгновенья тело Рокоссовского каменеет, мышцы становятся твердыми, а молчание из просто неловкого превращается в пугающее.

Распахиваю веки, впиваюсь взглядом в его бледное мрачное лицо и с ужасом понимаю, что, признавшись в любви, я совершила огромную ошибку…

Глава 41. Ева

Акт неловкости превращается в акт жестокости, потому что молчание Рокоссовского, по ощущениям, растягивается навечно. И ладно бы он просто отшутился или сказал нечто вроде: «Спасибо, Ева»… Это было бы неприятно, но не так обидно. Я бы справилась. Возможно, даже нашла бы силы улыбнуться. Но его молчание подобно клинку, вогнанному глубоко в сердце. Ранит. Мучает. Заставляет страдать.

Я люблю Максима, а он меня нет. Это так очевидно, что даже страшно. Как я могла раньше этого не замечать? Почему была такой наивной?

— Прости меня, — наконец выдавливает он, потирая висок. — Твое признание очень неожиданно…

— Это из-за того, что я тебе не подхожу, да? — в моем голосе звенят предательские слезы. — Из-за того, что я плебейка, а у тебя впереди блестящее будущее?

— Что? — Рокоссовский вскидывает на меня недоуменный взгляд. — С чего ты взяла?

— С того, что только ленивый не сказал мне об этом! Мол, ты, Ева, простушка, а Рокоссовский — принц голубых кровей!

Во мне закипает жгучая обида. На Максима, на его надменное окружение, на эту гребаную несправедливую жизнь!

Как же надоело биться лбом в закрытые двери! Надоело чувствовать себя униженной, недостойной, недостаточно соответствующей. Я всю жизнь только и делаю, что пытаюсь кому-то что-то доказать.

Психолог говорит, что это из-за отца, который недодал мне внимания. Я понимаю, что все проблемы родом из детства, но, черт возьми, когда я наконец повзрослею? Когда пойму, что чье-то одобрение или порицание не определяет меня как личность?

— Это совсем не так, — Рокоссовский медленно ведет головой из стороны в сторону. — Твое происхождение здесь совершенно ни при чем. Ты во всех смыслах достойная женщина.

— Да ну? Хочешь сказать, что никто и никогда не говорил тебе о том, будто мы не пара? — горько усмехаюсь. — Будто тебе нужна более высокородная избранница?

— Говорили, — подтверждает как бы нехотя. — Но моральный прессинг не имеет для меня почти никакого значения.

— А что же тогда? — произношу с вызовом.

Максим отводит взгляд в сторону и снова молчит. Будто в издевку. Будто специально испытывая мое терпение.

— Да чтоб тебя, Рокоссовский! — восклицаю в сердцах. — Задолбала твоя таинственность! Что ты носишь в душе?! Расскажи наконец! Хватит корчить из себя недотрогу!

— Ева, успокойся, — на его лице играют желваки.

— А я не хочу успокаиваться! Не хочу! — кричу я, начисто теряя контроль над эмоциями. — Я сказала, что люблю тебя! Душу наизнанку вывернула и бросила к твоим ногам! А ты что? Снова под маску спрятался! Да кому нужно твое спокойствие, если оно насквозь фальшивое? Если у тебя в голове тараканы размером с лошадь?! Я же не глупая! Я чувствую все, вижу! Тебя ко мне тянет, но ты снова и снова жмешь по тормозам! Будто боишься, будто опасаешься чего-то! И я прошу тебя, будь честным! Честным, мать твою! Или ты уже забыл, что это такое?

Тяжело дыша, гляжу на Рокоссовского. Руки сжаты в кулаки, в душе завывает буря. Мне так плохо, что хочется раздвинуть грудную клетку, достать оттуда сердце и выкинуть его к чертям собачьим. Чтобы не ныло, не болело. Не доставляло этот жуткий дискомфорт.

Максим стоит недалеко у стены, опустив голову вниз, и в его позе ощущается какая-то глубинная гнетущая надломленность. Будто страх перемешался с застарелой болью и неподъемной тяжестью пригибает его к земле.

— Я обрубок, Ева, — его голос не такой, как обычно. Гораздо более низкий, хриплый и глухой. — Не человек, а полчеловека, понимаешь? Одна половина меня здесь, перед тобой, а другая уже много лет не ходит по земле. Именно поэтому я не способен дать тебе всего того, что ты заслуживаешь.

Впадаю в ступор. В голове роятся подозрения, но все что глобальная суть услышанного по-прежнему неясна.

— Что… Что ты имеешь в виду? — спрашиваю уже гораздо тише.

— Я вдовец, — он поднимает на меня глаза, и мне становится жутко от того, сколько в них безысходности и пустоты. — Моя жена с неродившимся ребенком погибли во время цунами на острове Салай-Бутур.

Я ошарашенно хлопаю глазами не в силах выдавить из себя ни слова, а Рокоссовский тем временем продолжает:

— Мы путешествовали, собирались лететь в Таиланд, но жена уговорила меня остаться еще на несколько дней, потому что на остров прилетела ее подруга, с которой она очень хотела встретиться. Оля звала меня с собой, но я предпочел остаться в отеле, в горах, и она поехала на побережье одна, — Максим делает небольшую паузу, будто собираясь с мыслями для продолжения рассказа. — Гигантская волна ударила по острову в десять утра. Как раз в тот момент, когда моя беременная жена сидела с подругой в пляжном кафе. Как только я узнал о случившемся, тут же сорвался на ее поиски, но на острове царил настоящий хаос. Разруха, грязь, автомобили на крышах уцелевших зданий. Я искал ее несколько дней. Ездил по жутким моргам, в которых тела пострадавших были свалены в кучу. Всматривался в лица разбухших на солнце трупов в надеже, что не увижу знакомые черты…

Рокоссовский смаргивает и снова отворачивается сторону. Его боль, такая ощутимая, пульсирующая, яркая, пронизывает пространство, наполняя его мрачной тяжелой аурой.

Я слышала о цунами, о котором он говорит. Лет десять назад все новостные каналы трубили об этой катастрофе.

— Тебе удалось найти жену? — сглотнув першащий ком, спрашиваю тихо.

— Нет. Наверное, Олю и нашего малыша забрал океан. Но если бы я поехал с ней, все могло сложиться иначе.

Вряд ли. Ну чувство вины — неотъемлемый спутник любого горя.

— Мне… Мне очень жаль.

В контексте трагедии, которую пришлось пережить Рокоссовскому, мои слова сочувствия звучат блекло и даже немного по-ханжески. Что я могу знать о боли человека, потерявшего самое дорогое, что у него было? Ведь мне, к счастью, не доводилось хоронить любимых…

Я лишь могу предположить, что такое никогда не отпускает и не забывается. Боль записывается на подкорку, становится неотъемлемой частью личности человека, определяет его дальнейший путь.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Максим не может ответить мне взаимностью. Его сердце занято другой. Женщиной, которая уже давно не существует физически, но при этом по-прежнему живет в его душе. Не просто как воспоминание, а как нечто по-настоящему реальное.

По этой причине он и держит дистанцию. Поэтому и не подпускает к себе. То, что я могла от него получить, я уже получила. А на большее претендовать, увы, бессмысленно.

Вздыхаю и, понурив голову, сажусь на диван. Голова раскалывается, хочется провалиться в забытье. Недавняя скандальная сцена, где я кидала обвинения, а Рокоссовский от них отбивался, теперь кажется нелепой и глупой. Прямо как фарс, с которого спала пелена театральной комичности.