Татьяна Никандрова – Не пара (страница 36)

— Разлить? — спустя пару минут Рокоссовский входит в комнату и берет в руки бутылку вина, пристально разглядывая этикетку.

— Давай. Бокалы на второй полке.

Приготовления заканчиваются, и мы наконец садимся друг напротив друга. Атмосфера максимально уютная и романтичная: приглушенный свет свечей, негромкая фоновая музыка, ненавязчивый цветочный запах, наполняющий воздух…

— Итак, за встречу, Ева, — Максим поднимает бокал.

— За встречу, — вторю я, легонько чокаясь.

— Как дела на работе? — он вооружается вилкой насаживает на нее небольшой кусок говядины.

— Хорошо, — воодушевленно отзываюсь я. — Через месяц мы с коллегами планируем запускать проект под названием «Экофеминизм». Собираемся снимать череду роликов, в каждом из которых будет отражено мнение приглашенного эксперта.

— А что такое «Экофеминизм»?

— Это такая идеология, соединяющая цели феминизма и экологии. Экофеминизм проводит параллель между эксплуатацией природы и женщины в современном обществе, подчеркивая их философское единство. А также выступает против патриархальных тенденций по уничтожению окружающей среды, животных и природных ресурсов.

— Интересно, — задумчиво тянет Максим. — А что насчет твоего личного блога?

Стоит признать, что мне приятен столь неожиданный интерес Рокоссовского к моей работе.

— Все по-прежнему: подкасты, интервью, дебаты в комментариях, — я отпиваю немного вина. — А, еще на прошлой неделе мне предложили принять участие в работе над документальным фильмом о социальных проблемах современного российского общества, и я согласилась. Съемки стартуют в августе.

На последних фразах Максим перестает жевать и фокусируется на мне с утроенным вниманием:

— О чем конкретно будет фильм?

— О людях, которые живут в бывшем общежитии на окраине Старорощинска, это город в Забайкальском крае. Здание аварийное. Там нет ни канализации, ни отопления. Течет крыша, обваливаются стены, но властям на это плевать. Мы хотим показать быт людей, которые не живут, а выживают. Хотим подсветить неудобную правду.

Я говорю о своих планах с энтузиазмом, однако с каждым новым словом лицо Рокоссовского становится все более мрачным и отрешенным.

Ему не по душе мои планы? Но почему?

— То есть, по-твоему, правда обязательно должна быть уродливой? — промакнув губы салфеткой, интересуется он.

И в его вопросе я ощущаю едва уловимое раздражение.

— Нет, — отвечаю спокойно. — Правда может быть любой.

— Тогда почему ты и люди, работающие с тобой, акцентируют внимание исключительно на негативе?

— Потому что такова действительность, — развожу руками.

— Почему бы не показать сильные стороны нашей страны? — нахмурившись, он откладывает прибор. — Ведь не везде все так плохо…

— То, что хорошо, власть освещает и без нас. Работа журналиста — копать глубже, понимать больше, обращать взор туда, куда никто не смотрит.

Рокоссовский дергает челюстью и отводит взгляд к окну. Теперь я уже ничуть не сомневаюсь, что ему не нравится моя гражданская позиция. Но с чего бы? Прежде он не высказывал никаких претензий ни к моей деятельности, ни к моим убеждениям…

— В чем дело? — осторожно осведомляюсь я.

— Дело в неблагоприятном имидже государства, который формируется благодаря таким вот документальным фильмам. Да, в России есть проблемы. Но где их нет? Ведь помимо несчастных людей, живущих в аварийных зданиях, есть множество других не менее интересных тем для обсуждения.

— Каких, например? — я мрачно складываю руки на груди.

— Вариантов масса… Ты могла бы освещать спортивные мероприятия или показы мод. А еще можно было бы…

— Серьезно? — из моего рта вылетает истеричный смех. — То есть ты считаешь, что я лезла из кожи вон, поступая в МГУ, а потом пять лет в поте лица осваивала журналистское ремесло, чтобы в итоге красоваться с микрофоном на показах мод? Ты такого обо мне мнения?

— А что в этом плохого? — в его взгляде читается вызов.

— Я не хочу быть удобной, ясно? — меня слегка потряхивает от злости, которая тугой спиралью закручивается в груди. — Я хочу говорить о том, что меня тревожит. Это мое законное право. Моя свобода слова, понимаешь?

— А тебе правда важна свобода слова? Или все же больше нравится эпатировать и провоцировать?

— То есть ты считаешь, что желание помочь бедным людям — это эпатаж?

— Своего рода манипуляция сознанием. Не отрицай это.

— Ха! — я гневно комкаю салфетку. — Забавно слушать рассуждения богача о проблемах босоты! Вам-то, Максим Андреевич, с вашей голубой кровью не уразуметь, какого это ссать в ведро, потому что унитаз попросту отсутствует!

— Ева, перестань, — он морщится.

Но меня уже не остановить.

— Думаешь, жизнь в Москве такая же, как во всей остальной России? Так вот тебе, уважаемый чиновник, новость: Москва и другие миллионники — это не Россия. Это просто теплица, созданная для счастливого проживания толстосумов вроде тебя. Россия — это села за Уралом, в которых нет ни дорог, ни света! Это города, в которых средний уровень зарплаты пятнадцать тысяч рублей! Съезди туда на досуге, посмотри, как живет народ, и ты поймешь, что такое Россия на самом деле!

С этими словами я отбрасываю треклятую салфетку на стол и, кипя от гнева, покидаю кухню.

Кажется, вечер безвозвратно испорчен. И никаким рагу этого не исправить.

Глава 40. Ева

Залетаю в зал и, рывком одернув шторы, становлюсь у окна. Внутри бурлит котел из самых разных эмоций. Тут и негодование, и обида, и уязвленное самолюбие. В сущности, Максим не сказал ничего такого, но я кожей чувствовала его неприятие. Меня как личности, моих мыслей, моих взглядов на жизнь.

Почему так случилось? Мы несколько месяцев работали бок о бок, и я ни разу не замечала ничего подобного. А тут раз — и протест забурлил фонтаном. Что, если Рокоссовский охладел ко мне? Что, если первая пелена страсти спала и, взглянув на меня трезвыми глазами, он понял, что ему не нравится то, что он видит?

Я адекватно оцениваю себя и черты своего характера. Я красивая, умная, умею шутить и разряжать обстановку. Неплохо готовлю, всегда нацелена на результат и фанатично предана своим идеалам. По современным меркам, я довольно востребована как специалист и как женщина, но при этом прекрасно осознаю, что существуют люди и мужчины, в частности, которые чхать хотели на все мои достоинства. Они ценят другое. И это их право.

Какой бы привлекательной, эффектной и талантливой ни была женщина, нравиться абсолютно всем она не может. Это дело вкуса. Дело выбора. Дело разных человеческих приоритетов.

Когда мы с Рокоссовским вместе разъезжали по странам, я думала, что подхожу ему, что я его «тип» женщины. Однако теперь мне уже так не кажется. Возможно, Жанна с Федей были правы, и мы с Максимом действительно слишком разные?

— Прости меня, Ева, — раздается негромкое за спиной. — Я был не прав.

Вот так просто. Без ужимок, уловок и попыток переложить ответственность на мои плечи. Открыто, честно, по-взрослому.

Я был не прав, и точка.

Это так по-мужски. И, безусловно, подкупает.

Оборачиваюсь и устремляю взгляд к Рокоссовскому. Он стоит в паре метров от меня, спрятав ладони в карманы брюк. Смотрит спокойно и серьезно. Эмоции полностью взяты под контроль.

— Я такая, какая есть, — произношу со вздохом. — И другой уже не стану.

— Я понимаю это.

— Если ты готов принять меня со всеми достоинствами и недостатками, я буду очень этому рада. А если нет, то, пожалуйста, не трать мое время.

Может быть, это прозвучало грубо, зато честно. Я не вижу смысла растрачивать себя и свою энергию на отношения, которые изначально обречены на крах. Это не эгоизм и не попытка пойти по пути наименьшего сопротивления. Эта банальная забота о себе, о своем ментальном здоровье.

Эмоциональные качели хороши по молодости, но, когда тебе двадцать пять, уже хочется стабильности и душевного комфорта. Это совершенно естественные желания взрослой женщины, которая многое про себя поняла.

Какое-то время Максим пристально глядит мне в глаза, а затем делает шаг вперед и произносит:

— Ты совершенно особенная, Ева. Не такая, как все. Возможно, в силу возраста и разного социального опыта я не до конца понимаю тебя и твои ценности, но это вовсе не значит, что я хотел бы что-то изменить, — его рука ласково касается моей щеки, а голос делается более вкрадчивым. — Нет, тебе не надо меняться. Ты прекрасна, как есть.

— А что насчет моей работы? — шепчу я, млея от его прикосновений.

— Я не должен был туда лезть. Извини. Ты вольна заниматься тем, что тебя тревожит и вдохновляет.

Ну надо же, какие разительные перемены! Как быстро Максим погасил свою вспышку, как умело обуздал порывы эго… Не каждый человек способен к такому молниеносному самоанализу. Не каждый может признать свою неправоту.

Разумеется, я допускаю, что Рокоссовскому как представителю власти не совсем по душе то, что я делаю. Разоблачительные статьи, ролики, обнажающие проблемы общества, разговоры о социальной несправедливости и экономической нестабильности — так или иначе это критика. Критика режима, частью которого он является.

Но, с другой стороны, Максим как человек разумный должен понимать, что в стране с населением в почти сто пятьдесят миллионов не может быть абсолютного единства мнений. Стремление к идеалу — это процесс, и он далеко не всегда бывает приятным. Общество многослойно и многогранно: одного волнует падение национальной валюты, второго — права животных, а третьего не интересует ничего кроме собственной зарплаты и того, чтобы она была выплачена в срок.